Читаем Уходящие из города полностью

Однажды Олеська выглянула из кухни в коридор, где стояла тумбочка с телефоном, и посмотрела на пьяную мать, пытающуюся доораться до покойницы – так, что, казалось, должны были слышать все – от первого этажа дома до девятого круга ада. Было в Олеськином взгляде что-то такое (она сама потом не раз убеждалась – людям от него часто становилось неловко и стыдно), что мать бросила трубку и накинулась на нее, схватила за волосы и потащила через всю квартиру:

– Ска! Ска! – мать комкала ругательство, зажевывая одну букву; так ругаются маленькие дети и приличные девочки, а мать все еще считала себя приличной. Потом и это прошло: деградация прогрессировала.

Олеська вырывалась, из глаз лились слезы, но она молчала – все люди и не-люди от первого этажа и до последнего круга ада не должны были слышать, как она кричит. В молчании было преодоление – или его иллюзия.

На выходных мать напивалась до отключки, сидя перед теликом. Потом приходила в себя и снова пила, пока не заканчивалась выпивка. Когда алкоголь подходил к концу, мать начинала потихоньку выплывать, мрачно слонялась по дому, плохо вписываясь в повороты, несколько дней ничего не ела, а потом делала генеральную уборку, надраивая даже хрусталь в шкафу и зеркала. Правда, хрусталя раз от разу становилось меньше: она часто что-то разбивала, а потом долго и тщательно убирала осколки.

Олеська больше всего боялась за зеркало в комнате: это зеркало ее любило. Олеська знала о своих недостатках: маленькие глаза, тонкие губы, огромный лоб, который приходилось скрывать челкой. Недостаточно длинные ноги. Некрасивые коленки. Выпуклостей в нужных местах совсем нет. Но в том зеркале, только в нем, Олеська была красивой. Пока мать лежала пьяным бревном, Олеська часами стояла перед зеркалом, играя в гляделки с отражением. Из зеркала на нее смотрела тонкая и прямая, как стрела, девушка с загадочным и властным взглядом темно-карих глаз, с изящными руками, тонкой шеей и выступающими ключицами… там она была одновременно кружевом и кинжалом – тем, кем хотела быть.

Олеся часто думала о красоте – ее в мире так мало. Красоте надо быть сильной, потому что люди к ней – грязными сапожищами, матерными криками, грязными руками. Лола Шарапова читает книгу и жрет бутерброд с колбасой, перелистывает страницы жирными пальцами. Полина Красноперекопская ковыряет в носу прямо на уроке и вытирает пальцы о парту. Как-то раз Олеська услышала, как Полина громко, на весь коридор, крикнула:

– О, менстры пришли! Ло-ол, у тебя прокладки не будет?

Мальчишки в столовке швырялись едой, а если кто-то не доедал булочку, то обязательно впихивал ее в стакан с компотом. Эти раздувшиеся булочки в стаканах напоминали заспиртованных толстых белых жаб из кабинета биологии, и от их вида становилось дурно.

Школьная еда вызывала у Олеси отвращение, но есть приходилось: дома не было ничего. Иногда после выходных Олеся шла в школу только с одной мыслью – про столовую. Надо что-то вкинуть в себя, чтоб не умереть. Это странное горькое и злое чувство внутри, даже не голод, а ненависть. Она ненавидела всех-всех: мать, бабушку, одноклассников и учителей, людей на улицах, машины, небо, деревья, голубей и кошек. Ненавидела всех, кроме, пожалуй, Лу. (Лу расклеивалась от малейшего дуновения ветерка: осенью и зимой – простуды, весной – приступы аллергии; это хилое создание ненависть могла бы убить.) Хотя если Лу криво держала зеркальце, когда Олеська красилась в подъезде, то у Олеськи вырывалось:

– Кос-сая, что ли?

Ненависть подступала к самому горлу, но не выплескивалась, а заполняла Олеську, как бутылку – под самую крышечку, в какие-то моменты ей даже казалось, что ее слюна становилась горькой (а если плюнуть, то окажется, что она черная).

После обеда, когда Олеська вкидывала в себя немного столовской еды, становилось легче. Она начинала слышать, о чем говорят на уроках, ледяные ладони теплели.

За весь седьмой класс мать не купила ей ни одной вещи. Большую часть года Олеська проходила в одном и том же свитере, дурацком и детском. Красный, с вислоухой собачкой на груди – если б эта собачка была живой, Олеська выколола бы ей глаза. Из-за того что теплая куртка стала мала, зимой пришлось ходить в пальто. Оно было тонкое, осеннее, но это неважно: если быстро идти, не замерзнешь. Всегда нужно идти достаточно быстро.

– Олесь, моей маме на работе… дубленку отдали, а мне она не нравится. Может, померяешь?

– Дубленку?

– Розовую…

– А ты сама точно не хочешь носить?

– Нет, мне не нравится. Тяжелая, длинная, в ногах путается…

Весь день Олеська думала только об одном: хоть бы подошла. Лу очень маленькая и худая, иногда ей велики даже вещи из «Детского мира». Лу любила безразмерные свитера и широкие джинсы, а чтоб ее не унесло ветром, носила ботинки на толстой подошве. И потом: Лу сказала – розовая. Вдруг цвет совсем детский, типа «бубль-гум»? Вот будет обидно!

Когда Олеська увидела дубленку, то пережила восторг, равного которому в ее жизни еще не было.