Читаем Уинстон Черчилль. Темные времена полностью

У руководства Британии были свои планы. Не привыкший поддаваться эмоциям, Болдуин цинично и недальновидно выступил за противостояние Германии и России. В конце июля 1936 года он без экивоков заявил пришедшей к нему делегации депутатов обеих палат парламента: «Если в Европе и начнется война, то я с радостью понаблюдаю за тем, как большевики сражаются с нацистами»¹¹². Сменивший его на посту премьер-министра Невилл Чемберлен также проявил в этом вопросе близорукость. Он просто не доверял России. Причем чем ближе было начало войны, тем крепче становились его «подозрения относительно целей Советов»¹¹³.

Дело было не только в доверии. Отношение правящей элиты Британии к СССР в тот период способно многое объяснить и в отношении Лондона к нацизму, фактически противопоставленному коммунистической угрозе. На Даунинг-стрит Советской России боялись больше, чем вермахта¹¹⁴, отсюда «радость» Болдуина от «сражения коммунистов и нацистов», отсюда потакание малейшим преступным посягательствам Гитлера. Черчилль же рассуждал иначе. Он не верил в захватнические планы Москвы, считая, что «русские, как французы и мы, хотят, лишь чтобы их не трогали и дали им мирно жить». И все, кто испытывает аналогичное желание, – «должны объединиться ради общей безопасности»¹¹⁵.

Краеугольным камнем коллективной безопасности, этого «сплетения различных региональных пактов в один мировой организм, с участием каждой нации», Черчилль видел силу и готовность применить ее в случае необходимости. В противном случае «ни один план предотвращения войны не имеет никакой ценности». «Все богини правосудия бесполезны без меча, – убеждал он. – Мир в его нынешнем состоянии должен иметь своих констеблей». По словам британского политика, «в мире нет иной спасительной идеи, кроме этой»¹¹⁶. Сказать, что его воззрения не встретили поддержки, – значит не сказать ничего. Своими призывами объединиться с СССР Черчилль переворачивал всю внешнеполитическую модель Англии с ног на голову. Он ударил по самым основам политики умиротворения.

Но и это еще не все. Опираясь на свои взгляды, Черчилль предлагал срочные корректирующие действия и на внутреннем фронте. Он открыто выступил с требованием «противостоять не только военной, но и идеологической агрессии»¹¹⁷ и стал настаивать на установлении контроля над деятельностью нацистских организаций, функционирующих на территории Великобритании. Он обращал внимание на создание в Берлине «специального нацистского ведомства, которое призвано развивать и согласовывать действия немцев-нацистов, проживающих за рубежом». По его словам, то, что «иностранная держава в мирное время организует своих подданных в самом сердце дружественного государства, – является оскорблением национального суверенитета»¹¹⁸.

Понимая, что времени мало, Черчилль увеличил активность в популяризации своих взглядов. За один только 1934 год, одновременно с напряженной работой над биографией своего предка 1-го герцога Мальборо (1650–1722), он написал пятьдесят статей и произнес более двадцати речей. Стараясь по максимуму использовать все возможности, Черчилль не только задействовал талант писателя и мастерство оратора, но и широко эксплуатировал свои связи и положение. Причем порой выходило немного комично. Как, например, получилось на одном из обедов у его тетки Лесли Леони (1859–1943), где присутствовал известный французский писатель Андре Моруа (1885–1967). После того как все встали из-за стола, Черчилль взял гостя под руку и увлек его в маленькую гостиную.

– Нынче, господин Моруа, – произнес он резко, когда они остались одни, – не время писать романы! Да! И не время писать биографии…

Собеседник взглянул на него с тревогой.

– Теперь нужно только одно: писать каждый день по статье… И в каждой статье нужно на все лады повторять одно и то же: французская авиация, которая когда-то была лучшей в мире, неуклонно утрачивает мощь и занимает сегодня четвертое или пятое место… Немецкая авиация, которой прежде не существовало вовсе, вот-вот станет первой в мире… Все… Больше ничего… Если вы будете кричать об этом во все горло и заставите французов слушать вас, вы окажете своей стране гораздо большую услугу, чем если будете описывать женскую любовь и мужское честолюбие.

Моруа попытался уклончиво уйти от ответа, заметив, что слабо разбирается в авиации. Да и кто его станет слушать? Нет, лучше он продолжит делать то, что у него получается лучше всего, – писать романы и биографии.

– Напрасно, – уверенно, но не без иронии ответил Черчилль, – напрасно… В настоящее время единственная тема, которая должна по-настоящему волновать французов, это опасность, которую представляет собой немецкая авиация… Ибо немецкие самолеты могут погубить вашу страну… Культура, литература – все это прекрасно, господин Моруа, но без поддержки силы культура обречена на гибель.

Моруа так и не станет писать статьи на волнующие британского политика темы, о чем, по его собственным словам, впоследствии «горько пожалеет»¹¹⁹.