Читаем Уголек полностью

Да и сам Сьенфуэгос вряд ли отдавал себе отчет в том, перед каким вызовом оказался, поскольку все события того кошмарного дня остались в памяти туманным пятном, возможно по той причине, что он бессознательно пытался их забыть, или же потому, что вся энергия ушла на мышечные усилия, не осталось сил даже записать в памяти воспоминания.

Словно в каком-то ночном кошмаре он боролся со снегом и ветром, хотя и не осознавал, что является частью этого жуткого сна, не чувствовал боли и усталости, думая лишь о том, как достигнуть цели, и все демоны ада не смогли бы его остановить.

Время от времени он подносил факел к груди, чтобы немного согреться, а когда тот догорел, зажег одну из толстых веток, которую вытащил из вязанки. И хотя это приносило некоторое облегчение, некоторые части его тела рисковали получить ожоги, в то время как другим грозило обморожение.

К счастью, снег прекратился, хотя небо было по-прежнему затянуто тучами, темными и угрожающими, а ноги вязли в снегу. Сьенфуэгос постарался выкинуть из головы абсолютно всё и сосредоточился только на том, чтобы продвигаться вперед. На него не действовала даже нехватка кислорода, он превратился в настоящую машину, предназначенную только для ходьбы и ни для чего другого.

Он пытался не думать ни об Ингрид, ни о негритянке — возможно, считая, что это неподходящий момент для подобных мыслей — казалось, если он позволит им двинуться в неверном направлении хоть на секунду, то подвергнет опасности саму суть своего существования.

Как ни странно, его поддержала старинная песня, которую распевала вся команда «Галантной Марии»; ее примитивная и потому неотвязная мелодия, которую моряки выводили хором, действительно очень помогала им во время самой трудной работы, когда они убирали тяжелые паруса или налегали на весла, когда корабль замирал на месте во время мертвого штиля. При этом было в мелодии нечто такое, что заставляло повторять ее бесконечно, изгоняя из головы всякие другие мысли.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою.

Плыву я с попутным ветром,

Что ласково дует в спину.

Как разнится все в этом мире,

И все при этом — едино.

И где бы меня ни носило,

Твой голос зовет меня вечно.

О, Тринидад, неважно, куда занесет меня ветер

И что меня там ожидает,

Неважно, куда я прибуду,

Какие там ждут меня беды.

Мне важно одно лишь море

До самого горизонта

И вкус соленого пота,

Еще мне на свете важно твое прекрасное имя...

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

Никто не знал, кем была та загадочная Тринидад из старинного романса, который влюбленный рулевой напевал с первой ночи, держа курс на далекую звезду; но, так или иначе, эта неприхотливая мелодия имела свойство неотвязно застревать в мозгу, подобно щупальцам осьминога, не отставая целыми днями, и канарец Сьенфуэгос хорошо помнил, какая беспомощная ярость охватывала мастера Хуана де ла Косу всякий раз, когда он слышал эту песню, зная по опыту, что теперь точно не сомкнет глаз по вине этой неотвязной Тринидад, которая снова и снова будет вертеться у него в голове, не давая заснуть.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

Здесь, увы, не было никакого моря с его теплыми водами, никакого горизонта и никакого соленого пота; и все порты, куда он мог однажды вернуться, находились слишком далеко отсюда. Здесь не было ничего, кроме снега, холода, безлюдья и бескрайней чужой земли. Хотя невежественного козопаса нисколько не интересовали завоевания, он, тем не менее, начал догадываться, что место, куда его в очередной раз забросила злая судьба, было не островом, а скорее континентом.

Если бы он посмел заявить его превосходительству дону Христофору Колумбу, что огромная гора находится вовсе не на маленьком острове, расположенном прямо на пути к Сипанго и золотым дворцам Великого хана, а возвышается посреди огромного неизведанного континента, где никто даже не слышал о могущественном китайском императоре с его роскошью и чудесами, то он, вне всяких сомнений, окончил бы жизнь на виселице. К счастью, одним из немногих приятных моментов в ужасной ситуации Сьенфуэгоса, было то, что суровый вице-король находился далеко.

Но где?