Читаем Удивительные истории полностью

Пиззози ничего не знал о событиях в Окленде. Для него случившееся было кошмарным чудом. В тот миг он не мог рассуждать логично. Он не мог обуздать коня. То, что Пиззози вообще остался в седле, была скорее дань условным рефлексом и привычка, чем результат осмысленных действий. Сознание его было парализовано, а сам он переполнен ужасом, но привычное к верховой езде, натренированное тело и верный конь сделали свою работу. Все это случилось в сорока четырех милях от ближайшего города. Над землей царила ночь, и звезды сияли в небе, когда Пиззози въехал в Джексон…

Глава IV. Человек — фактор икс

А что же Чарли Хайк?

Дальнейший ход событий был предопределен его гением, и нам придется ненадолго отвлечься от хроники Катастрофы, чтобы понять, как формировался его гений. Если бы не странный образ его воспитания, если бы не доктор Роболд и его влияние, некому было бы рассказывать эту историю. Из пламени, зажженного лучами солнца, из маленького происшествия на улице, случившегося с десятилетним газетчиком в жаркий летний полдень, разгорелось пламя неудержимой мысли. Если нет такого понятия, как Судьба есть по крайней мере нечто, очень на нее похожее.

В эту ночь мы могли бы найти Чарли в обсерватории в Аризоне. Он уже давно стал взрослым, хотя еще и не старым, но нищего мальчишку с увеличительным стеклом и газетами он уже ничуть не напоминал. Высокий, стройный, хотя и слегка сутулящийся, с теми же идеалистическими, мечтательными глазами поэта. Конечно, никто на первый взгляд не признал бы в нем типичного ученого. Он и не был типичным.

Действительно, Чарли подходил к науке совершенно не так, как большинство ее тружеников. Наука была для него не сухим набором фактов, а скорее симфонией или поэмой. Он был первым и, возможно, последним представителем школы доктора Роболда, школы, парадоксально сочетавшей холодную логику и высокую поэзию, приверженность факту и полет пророческой фантазии, высокий идеализм целей и суровый материализм мировоззрения. Главным принципом старого доктора было: «Истинная наука — это всегда отчасти поэзия».

Любой, кто учился хотя бы в школе знает, что обычно это совсем не так. Но у старого ученого был свой подход и к познанию, и к обучению.

Мы все знаем, как и чему учат учителя в наших школах. Факты, факты, ничего, кроме фактов. Тут нет места для мечты или романтики. Оглядываясь назад, мы вспоминаем холодный, жесткий подход наших учителей, зубрежку. Конечно, в этом нет никакой поэзии.

Тем не менее, мы не должны отрицать, что именно наука создала нашу могучую цивилизацию. Даже доктор Роболд не стал бы это отрицать.

Дело заключается в следующем.

Доктор Роболд утверждал, что с самого начала прогресса развитие цивилизации шло тремя отдельными путями, во главе угла которых стояли: наука, изобретения и управление. Но его теория гласила, что первые два направления должны соединиться; ученый должен быть не просто собирателем и интерпретатором фактов, но и изобретателем, а всякий уважающий себя изобретатель обязан быть ученым. «Действительно великий ученый должен быть провидцем, — говорил доктор Роболд. — А изобретатель является лишь поэтом, с инструментами лучшими чем слова».

Таким и стал Чарли Хайк. Он был провидцем и мечтателем, ученым, поэтом с инструментами, истинным учеником доктора Роболь. Он мечтал о том, о чем другие ученые даже не пытались думать. И мы благодарны ему за его странные мечты.

Единственным большим другом Хайка был профессор Уильямс, уроженец родного города Чарли, который знал его еще в дни, когда тот торговал газетами на улицах. Они были друзьями в детстве, в подростковом возрасте и в колледже. В последующие годы, когда Хайк стал провидцем, таинственным «человеком с горы», а Уильямс — знаменитым профессором астрономии, и дружба их стала крепкой, как никогда.

Но между ними была большая разница. Уильямс был точен, ни на микрон не позволял себе отступить от канонов того, что считал критериями научности. Он был воспитан в духе каменно-холодной расчетливости. Он жил в цифрах. Он не мог понять Хайка или его рассуждения. Вполне готовый следовать за мыслью друга, насколько позволяли факты, он отказывался входить в область того, что считал чистыми спекуляциями.

В определенный момент между ними разверзлась пропасть. Чарли Хайк был визионер и мечтатель. И хотя одна часть его разума твердо опиралась об утес доказанных фактов, другая парила в пространстве дерзких гипотез, невероятных идей и грандиозных видений. Меж этих двух миров, уживавшихся в его разуме, зияла бездна. И Чарли Хайк посвятил преодолению этой бездны всю свою работу, всю свою жизнь…

В тот прохладный вечер в тесном маленьком кабинете в Аризонской обсерватории Чарли восседал, закинув ноги на стол, и рассматривал Уильямса, точного и щепетильного, готового аргументированно и точно отстоять точность и непреложность выводов своей философии. Солнечный жар растворился в бескрайних песках пустыни, погрузившихся в сумерки. Через открытую дверь и окна дул холодный ветер. Чарли курил — его старая привычка, отравлявшая Уильямсу жизнь в колледже.