Читаем Удар змеи полностью

Когда же боярин Висковатый и князь Сакульский остались наедине, Иван Михайлович широко развел руками:

— Я в восхищении, Андрей Васильевич! Никогда в иные чудеса, кроме Господних, не верил, но ты меня ныне изумил. Сто пятьдесят! Меньше двух с половиной сотен до сего часа никому сбить не удавалось, ты же… Ты просто кудесник, Андрей Васильевич, уж прости за слово такое. Да еще и секретов столько татарских собрал. Не пойдешь ли ты на службу в приказ Посольский, княже? Такого, как ты, посла по весу золота государь ценить будет!

— Меня государь не любит, — покачал головой Андрей.

— Так и меня тоже! Гений господина нашего, Иоанна Васильевича в том, что людей он по деяниям ценит, а не своим прихотям.

— Нечто так? Князя Воротынского вон в ссылку отправил. А Михайло Иванович чуть не един был, кто царскую волю исполнить хотел, когда тот на одре смертном после взятия Казани лежал. Он, я да боярин Кошкин.

— Князь Воротынский в заговоре уличен супротив стола государева, и сам же в том повинился. Не на плаху его отправили — в ссылку в Белозерье, грех замаливать. А с ним челядь вся числом сорок шесть человек за счет казны проживает. Не страдает друг твой, не опасайся.

— Не по нраву мне дело сие, боярин, — покачал головой Зверев. — Врать, изворачиваться, уродам безбожным кланяться. Раз съездил — уже обрыдло.

— Но дело-то сие важное и нужное, Андрей Васильевич! Кому его вершить, как не тому, кому оно дается?

Андрею в виски опять ударило нестерпимой резью, и ему стоило большого труда не поморщиться от боли.

— А, понял, о чем ты мыслишь, — отступил Иван Михайлович. — Ты князь родовитый, я боярин служивый. Негоже тебе под мою руку в подчинение идти… Так ведь то необязательно. Можешь в свите царской состоять и его приказы личные сполнять. Как ныне, в Крыму.

— Поиздержался я, боярин, пока туда-сюда мотался, — вздохнул Зверев. — Мне бы сейчас не милости царской, а серебра подъемного получить.

— Я в Разрядный приказ отпишу, дабы всю поездку твою как службу ратную в жалованье сочли. В казне же царской у меня власти нет. Я вот о чем тебя прошу нижайше, Андрей Васильевич. Ноне перед полуднем прием царский будет. Посол датский грамоты верительные вручать станет, а с ним принц датский Магнус прибыл, коего в мужья племяннице царской Евфимии прочат, дочери князя Старицкого.[15] Ныне Магнус королем Эзельского епископства себя нарекает. Купил сей остров у епископа последнего после того, как государь орден Ливонский распустил. Прошу тебя, княже, на прием сей прибыть и после ухода послов на вопросы государевы ответить… А коли желаешь, можешь у меня здесь отдохнуть. Я велю вина доброго и белорыбицы принести, дабы часы не так долго тянулись.

Андрей колебался недолго. До полудня оставалось не больше трех часов, идти домой, чтобы тут же возвращаться, смысла не имело.

— Вино, Иван Михайлович, это хорошо… Только я хотел бы письмо жене своей Полине написать. Четыре месяца, почитай, никаких вестей она от меня не получала. Да с почтой ближайшей отправить, коли грамоты какие гонец в Корелу повезет. Можно это как-то сделать?

— Ради тебя, князь Андрей Васильевич, да такую малость? С превеликим удовольствием! — Дьяк хлопнул в ладони: — Эй, кто там за дверью?! Входите! Лука, в светелку свою князя Сакульского отведи, бумагу и чернила с пером ему оставь. Вина и белорыбицы принеси из моих запасов. Сам же сюда возвертайся…

В Грановитую палату князь и дьяк Посольского приказа пришли вместе, сопровождаемые тремя подьячими, нагруженными свитками и тяжелыми зашнурованными книгами в кожаных переплетах. У золотых дверей боярин Висковатый остановился, вскинул ладонь над плечом. В нее тут же легли уже знакомые Андрею грамоты:

— Здесь, Андрей Васильевич, прости, оставить тебя должен. Донесения свои сам Иоанну Васильевичу отдашь, в Царицыной палате… — Дьяк пропустил князя вперед, сам же с помощниками скрылся в боковой дверце.

Царицыны палаты уступали размерами главной парадной зале Грановитой палаты раз в десять и могли вместить от силы человек пятьдесят, из коих минимум половина уже пребывала здесь: шубы, посохи, высокие бобровые шапки колебались в глазах Зверева единой красно-коричневой пеленой. Он нашел глазами украшенную изразцами печь, кинулся к ней, прижался лбом к холодному кафелю. Боль немного отступила. Андрей перевел дух, развернулся. Ближние князья и бояре смотрели на него с удивлением. К счастью, никого из них он не знал, и здороваться, кланяться, разговаривать с ними нужды не было.