Читаем Учитель музыки полностью

Он неуверенно вышел из комнаты и оказался в гостиной, которая была знакома ему ещё менее. Ни меблировка, ни размеры, ни размещение окон не соответствовали тому привычному расположению и размерам, которые сопровождали его жизнь вот уже без малого три года. Быть может, он каким-то неведомым способом, предварительно потеряв память, вернулся в родительскую квартиру? Но нет, в отчем доме тоже не было ни такой обстановки, ни таких узких окон.

Стук между тем повторился.

Он вышел из гостиной в тесную сумрачную прихожую и открыл скрипучую дверь, покрытую облупившейся коричневой краской (какое убожество!). Дверь эту он тоже не знал. Как не знал и женщину лет шестидесяти, в старомодном зелёном платье и в чепце, которая приветствовала его с лестничной площадки неширокой редкозубой улыбкой, отнюдь, впрочем, не приветливой и не сулящей ничего хорошего.

— Здравствуйте, господин Скуле, — произнесла она, пришепётывая, и голос её подрагивал и срывался гораздо больше, чем полагается в её возрасте. Присмотревшись, он заметил, что и голова её постоянно подёргивается, словно женщина коротким покачиванием головы отказывалась от ещё одного пирожного. Всё это свидетельствовало о том, что ей гораздо больше лет, чем можно было бы дать, сообразуясь с внешностью. Ну, лет семьдесят-семьдесят пять.

— Тут какая-то ошибка, — сказал он, забывая даже ответить на приветствие почтенной дамы. — Что-то не то.

— Что вы хотите этим сказать, господин Скуле? — произнесла она, недоумённо повернув голову и скосив глаза на него. — Сегодня двадцатое.

— Двадцатое? — повторил он, ничего не понимая и приходя к выводу, что сошёл с ума. — Двадцатое… А-а, вы, видимо, ошиблись! — радостно воскликнул он, внезапно озарённый догадкой. — Ну конечно! Ведь я даже не господин Скуле, которого вы, видимо, ищете. Где, вы говорите, живёт этот господин?

Марш-клоунада удалялся, корнет фальшивил теперь где-то в конце улицы, но даже на таком расстоянии по-прежнему терзал слух.

Дама стояла и молча смотрела на него. Во взгляде её читалась укоризна.

— Сегодня двадцатое, господин Скуле, — повторила она наконец. — Я хотела бы получить плату.

— Плату?

— Плату за квартиру за сентябрь, господин Скуле.

— Не называйте меня господином Скуле, — не выдержал он, чувствуя, что голова начинает болеть ещё больше. — Меня зовут Эриксон. Витлав Йон Эриксон. Прошу вас, не называйте меня больше этим дурацким именем Скуле.

— Ну вот что, — вспыхнула в ответ дама, — я не намерена вступать с вами в пререкания, господин Скуле. Если вы вчера… если вы, простите, погрязли в разгуле до такой степени, что не помните ни тяти ни мамы, это отнюдь не служит оправданием издевательского и пренебрежительного тона, который вы позволяете себе в разговоре с дамой почтенного возраста. Мне не нужны такие квартиранты, которые грубят тебе и придуриваются, когда ты приходишь к ним за месячной платой, да, господин, Скуле, предупреждаю вас. И подобная история повторяется каждый раз, когда я прихожу к вам за деньгами. Если вас перестала устраивать сумма оплаты или квартира, вы так и скажите, а не дурите мне голову, она у меня и без того… не очень хорошо соображает последнее время.

Вся эта длинная тирада была приознесена раздражённым тоном, с подрагиванием гордо откинутой головы, строгим взглядом и суровой жестикуляцией.

«Да, кто-то из нас двоих сумасшедший, — подумал Эриксон. — Надеюсь, это не я».

— Хельга, — позвал он, повернувшись в комнату. — Хельга, иди сюда, здесь какая-то дама, она утверждает, что мы снимаем у неё квартиру.

— Что? — немедленно воскликнула сумасшедшая гостья. — Какая-то дама? Это вы обо мне? Меня зовут Янна Бернике, господин Скуле. Потрудитесь запомнить, если ещё не сделали этого до сих пор. И что это за Хельга? Кого вы зовёте? Вы что, привели женщину? Но когда я сдавала вам эту квартиру, между нами было оговорено, что…

— Простите, — прервал её Витлав Эриксон, — простите, госпожа Бернике, я неважно себя чувствую.

И захлопнул дверь перед носом в высшей степени раздражённой дамы. Она немедленно начала стучать в дверь, к которой он прижался спиной, закрыв глаза, чувствуя, как разрывается его голова в попытках хоть что-нибудь сообразить.

— Хельга, — шептали его губы. — Хельга, иди сюда… Да где же ты, бог ты мой?! И… и где — я?

— Господин Скуле! — слышал он голос Янны Бернике. — Немедленно откройте! Я никому не позволю…

— Зайдите попозже, госпожа Бернике, — простонал он, прижавшись губами к замочной скважине. — У меня раскалывается голова. Пожалуйста, зайдите позже.

Быть может, она образумится и больше не придёт, эта чокнутая старуха.

— В высшей мере беспардонно! — слышал он её голос. — Просто предел наглости! Если вы напились вчера до потери памяти, это ещё не значит…

Тем не менее, голос удалялся — кажется, она уходила.

«Если вы погрязли в разгуле… — шёпотом повторил он слова этой сумасшедшей Бернике. — Если вы напились вчера…»

Так вот почему у него так трещит голова! Он вчера погряз в разгуле и напился до такой степени, что не помнит ни тяти ни мамы, как она сказала.

Что, в самом деле? А по какому поводу?