– Вы ведь еще не видели его, – продолжала мадемуазель Ретер, – пройдемте к окну, оттуда лучше видно.

Я направился к окну вслед за ней, она подняла раму, и я, выглянув наружу, наконец увидел территорию, которая до сих пор была мне неизвестна. Сад оказался длинной, но не очень широкой полосой возделанной земли, с пролегающей посередине аллеей, обсаженной огромными старыми плодовыми деревьями, с лужайкой и цветником со штамбовыми розами и цветочными бордюрами, а в дальнем конце сада виднелись настоящие заросли сирени, ракитника и акаций. Вид был приятный, для меня в особенности, поскольку я уже давно не видел никаких садов. Однако мой взгляд был прикован не только к саду мадемуазель Ретер: осмотрев ее ухоженные клумбы и зеленеющие кустарники, я позволил себе повернуться к самой мадемуазель Ретер и не спешил отвести глаза.

Я думал, что увижу долговязую и костлявую особу с желтым лицом, в унылом черном облачении и строгом белом чепце, завязанном под подбородком на манер монашеского головного убора, а передо мной стояла невысокая, приятно полная дама, с виду старше меня, но еще молодая, лет двадцати шести – двадцати семи, белокожая, как англичанка, с непокрытой головой и завитыми волосами орехового оттенка, с чертами лица, которые не отличались миловидностью, нежностью или правильностью, но и не принадлежали дурнушке, и у меня уже имелись основания считать их выразительными. Что преобладало в них – проницательность, здравый смысл? Пожалуй, последнее, думал я, но утверждать наверняка пока не мог. Однако отметил, что приятнее всего видеть эти спокойные глаза и свежесть лица. Оттенком ее щеки напоминали легкий румянец на крепком яблоке, свидетельствующий о вкусе и сочности мякоти под розоватой кожурой.

Мы с мадемуазель Ретер заговорили о деле. Она призналась, что сомневается в правильности своего решения, ведь я так молод, родители могут воспротивиться, узнав, какой наставник будет учить их дочерей.

– Но зачастую лучше довериться собственным суждениям, – продолжала она, – и вести за собой родителей, чем идти у них на поводу. Не возрастом определяется пригодность преподавателя, и судя по тому, что я слышала и что вижу сама, вы заслуживаете доверия в большей степени, нежели учитель музыки месье Ледрю, несмотря на то что ему под пятьдесят и он женат.

Я выразил надежду, что оправдаю ее доверие, – насколько я себя знаю, я не способен обмануть тех, кто верит мне.

– Впрочем, надзор в любом случае будет строгим, – добавила она и перешла к условиям сделки.

Она действовала весьма осмотрительно, оставалась начеку; ничего не предлагая, она попыталась осторожно выспросить, на что я рассчитываю, но так и не услышала от меня точной суммы и принялась рассуждать вслух, бегло, спокойно, но уклончиво, с околичностями, пока наконец не загнала меня в угол, назвав сумму пятьсот франков в год – не бог весть что, но я согласился. К тому времени, как переговоры завершились, уже начало темнеть. Я не пытался ускорить их – мне нравилось сидеть, слушать и удивляться ее неожиданной деловой хватке. Даже Эдвард не сумел бы выказать большей практичности, хотя действовал бы грубее и настырнее, а мадемуазель Ретер приводила столько доводов, столько объяснений, что сумела убедить меня в том, что она не только не своекорыстна, но даже щедра. Наконец она сказала, что ей больше нечего добавить и, поскольку я принял все изложенное, с ее стороны нет причин продолжать объяснения. Пришлось подняться, а я бы посидел еще – что мне было делать, кроме как возвращаться к себе, в тесную комнатушку? Смотреть на мадемуазель Ретер было отрадно, особенно с наступлением сумерек, когда ее черты зримо смягчились, и в этом обманчивом свете мне представлялось, что ее лоб так же высок, как и широк на самом деле, а в очертаниях губ чувствуется не только четкость, но и нежность. Поднявшись, я намеренно протянул руку, хотя и знал, что этот жест противоречит этикету, принятому в стране. Мадемуазель Ретер улыбнулась, воскликнула «аh, c’est comme tous les Anglais!»[35], но очень любезно подала мне руку в ответ.

– Такова привилегия моей родины, мадемуазель, – отозвался я. – И помните, что я всегда буду настаивать на ней.

Она засмеялась добродушно, с невозмутимостью, которая явственно была видна у нее во всем, утешала меня и полностью устраивала, или по крайней мере так мне казалось тем вечером. Когда я вновь вышел на улицу, Брюссель показался мне прелестнейшим уголком; я не сомневался, что в этот тихий, теплый апрельский вечер передо мной открылся радостный, полный событий и успешный путь. Человеку свойственно надеяться на лучшее, по крайней мере таким был я в те времена.

Глава 10

На следующий день утренние занятия в школе месье Пеле казались мне бесконечными, и я мечтал поскорее отправиться в соседний пансион на свой первый урок в приятной обстановке, потому что и вправду считал ее приятной. Наступил полдень, а с ним и большая перемена, в час мы пообедали, и наконец гулкий колокол в соборе Святой Гудулы пробил два часа, объявив, что пришел момент, которого я так долго ждал.