Читаем Ученик чародея полностью

Вот Кручинин стал задумчиво пощипывать свою небольшую бородку, такую же светлую, как и его аккуратно подстриженные усы. Однако, несмотря на их светлую окраску, и в усах, и в бороде уже чувствовался, хоть и едва уловимый, налёт седины. Этакая серебристость бывает видна над вершинами зацветающей черёмухи, ежели смотреть очень издали на лес весной. Словно серебро только-только сбрызнуло поросль. И даже невозможно ещё сказать — седина ли это и пойдёт ли она расширяться.

Наблюдая Кручинина на этой лужайке, Грачик не заметил в нём ничего называемого особыми приметами: рост средний, ни худ, ни тучен, физическое развитие хорошее. Ничего бросающегося в глаза, если не считать рук, на которые нельзя было не обратить внимания. Узкая, длинная, но, видимо, сильная кисть с тонкими пальцами — настоящая рука художника.

Быть может, эта деталь бросилась в глаза Грачику лишь потому, что он сам был музыкантом? Возможно, что в наблюдателе менее изысканном эта подробность не возбудила бы интереса.

Грачик долго наблюдал из-за деревьев за Кручининым. Но он так и не дождался, пока тот возьмётся за кисти, чтобы воспроизвести берёзки, на которые столько времени любовался. Вместо того Кручинин сложил мольберт и краски, ещё разок пригляделся к сверкающим на солнце белым стволам и ушёл.

Любопытство Грачика было возбуждено. Он пошёл следом за художником. Отойдя на некоторое расстояние от лужка с берёзками и выбрав место, совсем не похожее на прежнее, Кручинин расставил мольберт и привился за работу. Через два часа Грачик обнаружил на холсте очень точно воспроизведённым вовсе не тот пейзаж, перед которым сидел теперь художник, а именно прежние берёзки.

В следующий раз, когда Грачик увидел, как, придя на лужайку с берёзками, Кручинин пишет погост, находившийся на расстоянии нескольких километров, к тому же воспроизводит на полотне не яркое утро, когда шла работа, а вечернюю зарю, — Грачик уже не мог удержаться и заговорил. Оказалось, что Кручинин таким своеобразным способом тренирует зрительную память, одновременно получая удовольствие как живописец.

С первых же слов Грачик понял, что и сам он не оставался не замеченным новым знакомым. Наблюдательность Кручинина, напомнившего Грачику несколько обстоятельств из его поведения с самого дня появления в Доме отдыха, поразила Грачика.

Хотя Кручинин и не принадлежал к числу тех, кто встречает людей «по одёжке», внешность имела для него большое значение.

— Одежда, — говорил Кручинин, — не просто определяет вкусы своего обладателя, но в известной мере служит отражением его внутреннего мира.

По словам Кручинина, он не раз проверял эту теорию на людях разных положений, профессий и различного внутреннего содержания. Он утверждал, что, основываясь на опыте, может с известным приближением определить по одежде характер и степень умственного развития человека, если, конечно, данная одежда не является случайной. Не было ничего удивительного в том, что в первое суждение о новом знакомом в качестве составной части вошёл и костюм Грачика. Кручинин отметил бережное отношение молодого человека к вещам, очевидно, хорошо содержавшимся, хотя и не новым.

Ничто не было упущено Кручининым во внешности Грачика. Крупный нос с лёгкой горбинкой, большие темно-карие глаза под крутыми бровями, хоть и очень пушистыми, но не портившими общего тонкого абриса лица, — все, казалось, было на месте и создавало приятное впечатление. Нужно добавить ещё, что цвет лица Грачика, несмотря на избитость этого образа, нельзя было сравнить ни с чем, кроме кожи спелого абрикоса. При всем этом Кручинину понравилось общее впечатление мужественной энергии, которой дышал облик молодого человека. По-видимому, темперамент, присущий его национальности, находился под надёжным замком сильной воли.