Горелов, широкий и шумный, пошел сквозь толпу, толкаясь камерами и штативами, попутно целуясь со знакомыми. Как один человек может создать давку, непостижимо, однако он произвел волнение в зале, толпа подалась в стороны. Павла несколько раз повернуло в толпе и вынесло на фотографическую группу, прямо к стриженой девушке, теперь они оказались стоящими грудь с грудью, и Павел смутился. К тому же кто-то, кажется, буддист Бештау положил ему сзади руку на плечо и дружески сжал.

Дойдя до них, Горелов раскинул штатив, насадил на него камеру. - Хотите, скажу честно? - Горелов, известный фантазер, начинал всякую фразу с этой присловки. - Хотите - честно? Делаю кадр века. А ну-ка, посмотрели на меня!

IV

И здесь случилось неожиданное. Партиец Луговой, прохаживающийся со своей женой Алиной Багратион вдоль холстов, вдруг изменил направление, прямо пошел к группе диссидентов и, выделив из прочих Струева, единственной своей рукой крепко его обнял за шею. - Держись, - сказал он, - все хорошо, что вовремя. Теперь тебя поддержат. И не успела группа отреагировать на вторжение, как Алина Багратион вслед за супругом вошла прямо в центр собрания и приняла стриженую девушку под локоть и зашептала ей на ухо, а Павла обняла за талию.

- Только что, прямо перед вернисажем, стало известно, - громко сообщил Луговой, так, чтобы слышали все, - Михаил Сергеевич Горбачев, наш генеральный секретарь, позвонил академику Сахарову.

Посол фон Шмальц при этих словах тонко улыбнулся, как человек информированный. Струев, циничный и видавший виды, покривился, но прислушался. Бештау наклонил большую голову. Тушинский, бледное лицо которого выражало неприязнь, придвинулся ближе, готовясь сказать обидное о генеральном секретаре партии.

- Андрею Дмитриевичу Сахарову позвонил? В ссылку? - спросил Кузин.

- В город Горький? - уточнил Бештау.

- Именно. Горбачев так сказал: засиделись вы в Горьком, Андрей Дмитриевич. Возвращайтесь в Москву. Пора.

- Вот как? А Сахаров что?

- Что ответил академик, я не знаю, а Горбачев сказал: потерпите, дайте мне только маховик раскрутить, а дальше само пойдет, не остановишь процесс.

- Так и сказал? - спросил Кузин, подхватывая реплику; впрочем, та и рассчитана была на реакцию. - Горбачев сам позвонил? Маховик раскрутит? Настроен серьезно?

- Крайне серьезно.

- Они были знакомы?

- В том-то и дело, что нет. Для Горбачева это символический жест.

Стриженая девушка сказала негромко: маховик не крутят.

Луговой услышал ее реплику, послал улыбку в ответ.

- Маховик не крутят, верно. Но процесс идет.

- Какой же процесс он собирается запускать, - осведомился Бештау, - троцкистско-зиновьевский или бухаринский?

- Процесс реорганизации общества, - веско сказал Луговой.

- Процесс, вероятно, в духе Кафки, - заметил мучнистый Тушинский, - горбачево-кафкианский, так сказать, процесс. А ваше ведомство, простите, не знаю, как вас по батюшке, обеспечит успех. Правда?

- Вы по какому ведомству меня числите, Владислав Григорьевич?

- По лазоревопогонному. Вот вы имя-то мое откуда узнали?

- Кто же сегодня не знает Владислава Тушинского? Как нам изменить Россию в пятьсот дней! Блестящая мысль, Владислав Григорьевич, своевременная мысль, очень даже! Дерзко, неожиданно, ярко! Проект ваш на редкость популярен - не знать его невозможно. Мне Горбачев так сказал: просто, говорит, досадно, буквально мою собственную идею украл. Изо рта, говорит, слово выхватил! Ну, думаю, говорит, не обидится Владислав Григорьевич, если мы с ним вместе над этой программой покумекаем.

- Не понял. - Тушинский действительно не понимал; небольшие глазки его раскрылись столь широко, как могли. Луговой глядел в них, не отводя взгляда, спокойно улыбался.

- Пора, пора, Владислав Григорьевич, менять Россию! Застоялась! Вот мы ее с вами и изменим.

- Иван Михайлович Луговой вчера назначен советником вашего нового генсека, - прокомментировал посол фон Шмальц, - полагаю, он осведомлен лучше других о его намерениях.

- А, Ганс Герхардович, - отреагировал на это Луговой, - тебя не увидел. За спинами прячешься. Как ты добрался тогда с дачи? Меня Алина изругала, что отпустил тебя в таком состоянии. Ты бы на себя посмотрел. Бурш, одно слово, бурш! Молодой Энгельс - в лучшие свои годы! Меня перепил! Алина поразилась. Ганс твой, она мне говорит, или спьяну госсекреты своей родины разболтает, или в столб врежется - и кто знает, что хуже? Столб электрический собьет, свет в поселке потухнет, скажут - капиталисты виноваты.

- Я, Иван Михайлович, выбрал третий вариант: завербовал русского шофера.