Читаем Убить перевертыша полностью

В давние студенческие годы они не переставали спорить о смысле жизни. Жить, чтобы иметь, или иметь, чтобы жить? Вот в чем вопрос. И конечно, не разрешили его, как не разрешал никто и никогда. Но некие убеждения все же сотворились. Для Сергея стало очевидным, что гедонизм — мечта об удовольствиях — полное скотство, а альтруизм — пусть не полная, но все же глупость. Истина, как всегда, где-то посередине. Высшая обязанность человека — в деянии, в исполнении Божьей заповеди — творить, а высшее удовольствие — когда это хорошо получается, когда ты осознаешь, что успешно реализуешь себя. Это, конечно, труд, но труд — в радость…

— Труд в радость! — вслух повторил Сергей, с удивлением отмечая какой-то новый смысл этой полузабытой фразы, освистанной на московских демотусовках.

Вспомнился азартный игрок с Гамбургского вокзала. Выиграет этот парень сто марок, проиграет, опять выиграет, опять проиграет. Что дальше? Человек — приложение к игровому автомату? Впрочем, ново ли это? Есть люди приложение к телеящику, к винному магазину, есть просто наркоманы. И чем дальше, тем их больше. Что же грядет?..

Опять был Ганновер за окнами вагона, и еще какие-то большие и малые города. Уже и половина дороги позади, а сонная одурь все не отпускала Сергея: удивительно ли — две бессонные ночи позади. В российском поезде завалился бы на полку и ни дороги, ни времени не заметил, а тут, сидя, разве уснешь по-настоящему? Сергей слышал, как кто-то входил в купе и выходил, но не открывал глаз: пусть думают, что спит, пускай, если хотят поболтать, идут к соседям. Один раз его заставили пошевелиться шумные, как всегда, контролеры, проверяющие билеты, дважды — тихие, но бесцеремонные уборщики. А потом он очнулся сам, почувствовав, что в купе не один и что его персоной явно кто-то интересуется.

Это была пожилая пара, должно быть, муж и жена. Она — дородная, мягкотелая, добрейшая на вид, лет пятидесяти, он — высокий старик, прямой, как гвозь, с глазами навыкате, маленьким презрительно сжатым ртом и острым кадыком, готовым порвать сухую кожу на горле, — этакий эсэсовец из старого советского фильма.

Увидев, что Сергей открыл глаза, оба они явно обрадовались.

— Извините за беспокойство, — сказала фрау. — Скажите, если можете, вы — весси или осси?

Сергей пожал плечами. Странные эти термины он где-то слышал, но забыл, что они означают.

— Не сердитесь, пожалуйста, за назойливость. Мы с мужем поспорили. Он уверяет, что вы типичный западный предприниматель, поскольку ездите налегке. — Фрау скосила глаза на кейс, лежавший на полке. — А мне думается, что вы — восточник. Спите хорошо.

Сергей с трудом сдержал раздражение: они маются немецкой глупостью, а он — разбирайся! Но тут вспомнил, что так в анекдотах называют западных и восточных немцев.

— Не весси и не осси, а русси, — не подумав спросонья, брякнул он.

Немцы то ли испугались, то ли обрадовались. Минуту обалдело смотрели на него, потом фрау спросила почему-то шепотом:

— Как там… у русских?

— О, господи! — по-русски воскликнул Сергей и чуть не рассмеялся. Была Россия загадкой для заграницы, такой и осталась.

— Что это — "О, господи"?

Ему не хотелось повторять эту сказку про белого бычка и он отмахнулся.

— У русских все нормально.

— А говорят, что в России заводы останавливаются, люди голодают.

— Бывает.

— И в самой Москве танки стреляли.

— Пустяки. В газетах пишут: все о, кей!

В коридоре затрезвонил колокольчик, и за стеклянной дверью показалась высокая тележка разъездного буфета. Аппетитный вид упаковок в целлофане вызвал спазмы в желудке. Есть Сергею хотелось давно, но еще больше хотелось спать, и он до сих пор не думал о еде. Но теперь, когда уж все равно разбудили…

Он махнул рукой буфетчику, и тотчас на столе перед ним появились банка пива, одноразовый пластмассовый кофейник, такая же чашка с блюдцем, булка с сосиской внутри, вафли в красивой упаковке, крошечные тюбики сметаны.

— Извините, — сказал он любопытным соседям. — Я поем, с вашего позволения.

— О, конечно, конечно! — залопотали они оба разом. — Мы тоже. С вашего позволения.

Засмеялись и принялись вытаскивать из баула домашнюю снедь. Это не удивило: немцы, даже и состоятельные, предпочитают возить с собой еду, а не транжирить деньги в дорожных буфетах.

Вскоре на столе не было свободного места, и высокую бутылку, которую немец вытянул за горлышко, пришлось ставить на пол.

— Это очень редкое вино, — сказал он. — Ручаюсь, что такого в вашей России вы ни разу не пробовали.

Четверть часа они ели и молчали. Какой-то господин чиновничьего вида, при галстуке, с серебристым кейсом, сунулся было в купе, но престарелая чета так дружно напустилась на него, что тот ретировался, недоуменно пожимая плечами.

Обстановка была самая доброжелательная, и постепенно разгоравшаяся беседа получалась непринужденной и откровенной. Спать Сергею совсем расхотелось, наоборот, возникло странное нетерпеливое желание сейчас же, все как есть, объяснить этим хорошим и внимательным людям.