Читаем Убийца из прошлого полностью

— Что за экслибрис? — спросил у Яблочкова Крутилин.

— Печать с инициалами владельца.

— Ты повести Пушкина-Белкина хорошо осмотрел?

— Даже перечитал от нечего делать, пока Шелагурова охранял.

— Ничего подозрительного не заметил?

— Я — нет. А вот Шелагуров на одной из страниц…

— Случайно, не на семнадцатой?

— Откуда знаете?

— Неважно. И что?

— Как раз экслибрис в виде раскрытой книги, на левой ее страничке буква «А», на правой — «Г»

— Андрей Гуравицкий. Он же Антон фон Гиверт.

Крутилин быстро дочитал главу:

Жаль, что моим мечтам о счастье с Конкордией теперь не сбыться. Прощай, любимая, я покидаю тебя навсегда.

Ваш А. Г.».

Кинув это письмо в щель почтового ящика на Варшавском вокзале, человек в ватерпруфе заспешил к вагону первого класса. Когда машина тронулась, человек прислонился носом к оконному стеклу. Его терзал вопрос: почему он потерпел фиаско? Почему вместо того, чтобы получить вожделенное счастье, он отправляется в забвение и изгнание? Неужели потому, что лишил жизни ни в чем не виновного человека, Евсталию Поксуйко? Но ведь она была блудницей. А сказано: «Если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего — да будут преданы смерти и прелюбодей, и прелюбодейка»[118].

«Я лишь выполнил Твою волю, — убеждал себя барон фон Гиверт. — Так за что ты меня наказываешь, Господи?»

— Отправь агентов на Варшавский вокзал, Арсений Иванович, — распорядился Крутилин. — Каждого снабди фотопортретом Гуравицкого.

— Вы ему верите? — Яблочков быстро пробежался глазами по листочкам. — Уверен, сие написано для отвода глаз, чтобы мы охрану сняли с Шелагурова и Чепурина. Пока охраняем, Гуравицкому до них не добраться. А почерк-то не его. Найденную у Разруляева рукопись написал кто-то другой.

— Прокопий Семенович. — Начальник сыскной подозвал редактора. — Взгляните-ка. Предыдущие главы этим почерком были написаны?

Редактор подошел, внимательно рассмотрел листочки:

— Да, почерк похож.

— Кто-то водит нас за нос, — процедил Яблочков.

— Выходит, княгиня права, — воскликнул Крутилин. — Чепурин! По коням!

Но они опоздали. После окончания сегодняшних занятий Георгий Модестович повесился.

— Сам? Или кто помог? — спросил Крутилин врача Казанской части.

— Сам. Никаких следов борьбы, — заверил его тот. — Приладил веревочку, сунул голову в петелечку, оттолкнул табуреточку…

— А записочку предсмертную написал?

— Не видал такую.

Принялись искать. Даже ученические тетради, что так и не дождались проверки, перетрясли.

— Приведи-ка директора гимназии, — велел Яблочкову Крутилин.

У Сатаны лицо было красным от слез.

— Какая потеря для нашей семьи. Сначала Леночка, теперь Жорик, — сказал он, вытирая глаза.

— Когда видели его в последний раз?

— Сегодня после занятий. Заходил ко мне в кабинет.

— Зачем?

Сатана почему-то вздрогнул:

— Георгий Модестович хотел… зашел… обсудить диктант в шестом классе.

— Был чем-то расстроен?

— Нет. Уверяю, нет. Все как обычно.

— У вас есть предположения, почему он руки на себя наложил?

— Из-за Леночки. Так и не смог пережить ее смерть.

— Это его почерк? — Крутилин протянул листочки с последней главой.

— Ммм… Подождите минутку, должен сравнить.

И Сатана выскочил из квартиры Чепурина.

Крутилин спросил доктора:

— Кто обнаружил тело?

— Жена директора. Пришла звать зятя на обед, а он в петле.

— Арсений Иванович, зайди-ка в квартиру Сатарова. Выясни, с чем он сравнивает наши листки.

Сатана успел скомкать лежавшую перед ним записку, но сунуть ее в печку Яблочков ему не позволил.

— Так, так, так, — сказал он, разворачивая. — «Ксения невиновна. Разруляева убил я. Прошу ее отпустить. Прошу прощения у всех, кому причинил обиду. Георгий Чепурин».

— Зачем пытались спрятать ее от полиции? — строго спросил Крутилин, когда Яблочков привел Сатану обратно в квартиру самоубийцы.

— Мало того что учитель повесился, так еще в убийстве признался. Какой позор. Поймите, я отдал гимназии всю жизнь. Я не переживу, не переживу.

— Так все-таки, о чем вы говорили с Чепуриным?

— Я уже сказал, о диктанте.

— Хватит врать.

— Что? Как вы смеете!..

— Смею. И если не откроете сейчас же правды, заберу в сыскное. Ну?