Читаем Убийца из прошлого полностью

Прыжов оторопел. Сашенька всегда была примерной матерью, ради детей готовой на все. А теперь даже их судьба ее не волнует. Чем? Чем ее встрепенуть?

— Помнишь, какой сегодня день недели?

— Понятия не имею. Даже год не назову. Надеюсь, что прежний. А впрочем, все равно.

— Сегодня четверг. А завтра — пятница, одиннадцатое декабря. Ты договорилась с Шелагуровым, что утром встретишь его на вокзале.

— А ты, значит, подслушивал?

— Вы разве стеснялись? Кстати, ты обещала ему наведаться в газету, выяснить адрес Гуровецкого.

— Гуравицкого, — поправила Прыжова Сашенька. — Да, забыла об этом. Как я могла! — Княгиня вскочила с постели, поправила волосы. — Как я выгляжу?

— Краше в гроб кладут.

— Скажи Тертию, пусть готовят ванну.

Прыжов двинулся к двери.

— Лауданум! Поставь его на место! — крикнула ему Сашенька.

— Пошлю сейчас в аптеку за другим лекарством.

— Но…

— «Крейцерова соната» будет звучать по-прежнему, обещаю.

— Не надо. Надоела до смерти.

Пятница, 11 декабря 1870 года,

Санкт-Петербург

Следующим утром семейство Тарусовых наконец-то в полном составе собралось за завтраком. И Дмитрий Данилович, и дети были рады, что княгиня пошла на поправку.

— Мамочка, а можно на Рождество амишку[109] приглашу? — спросила Татьяна.

— Какую из них?

— Иру Невжинскую. Ее родители путешествуют.

— В первый раз о ней слышу.

— Потому что старенькая[110], только с этого года. Ужасная мовешка[111]…

— Не смей засорять русский язык, — возмутился Дмитрий Данилович. — Он красив и богат безо всяких «мовешек».

Старший сын Евгений толкнул под столом младшего брата. Володя повернулся к нему.

— Спроси про кота, — тихо шепнул Евгений.

— Зачем?

— Спроси.

— Папа! Лё котень-то? — выполнил просьбу брата Володя.

Изумленная Александра Ильинична посмотрела на гувернантку:

— Вы с ним учите итальянский?

— Нет, — ответила та. — Сама его не знаю.

— Это русский, — хором закричали дети.

— Вятский диалект, — объяснил Евгений. — Дворник Парфен так Володе на уличного кота указал: «Лё котень-то!», что в переводе означает «Глянь на кота!».

Возмущенный Дмитрий Данилович вышел из-за стола.

Проводив старших в гимназию, а Володю с гувернанткой на прогулку, Сашенька пришла к мужу:

— Почему ты на взводе?

— И вовсе не на взводе. Просто считаю, что дети не должны повторять эти ужасные словечки: жантильничать[112], чепухенция, сослить[113].

— Выходит, они тебе знакомы? А я, грешным делом, решила, что ты родился сразу взрослым и в гимназии не учился.

— Учился. И слова эти слыхал. Но никогда, особенно дома, их не говорил.

— Так никогда или только дома?

— Во всяком случае, не злоупотреблял.

— Так и дети не злоупотребляют. Зачем ты накричал на Таню? Почему такой раздраженный? В чем причина?

— Куда ты собираешься пойти?

— На свежий воздух, — соврала Сашенька. — Я всю неделю отвалялась в постели, Лёшич говорит, необходимо…

— Зачем ты лжешь? Я знаю, что едешь на вокзал. Знаю, кого собираешься встречать. Я все знаю.

— Сунул нос в дневник?

Тарусов промолчал.

— Что ж, так даже лучше, — пробормотала Сашенька.

Княгиня Тарусова приехала на Знаменскую площадь за десять минут до прихода курьерского. Огляделась: как всегда, у величественного здания с башенкой посередине выстроились в ожидании пассажиров сани, от запряженных в них лошадок подымался пар и смешивался с дымом от костров, возле которых топтались извозчики. Ничего, ровным счетом ничего не изменилось с понедельника, когда прибыла из Новгородской. Изменилась лишь она, Сашенька.

В лучшую ли сторону?

Княгиня прошла через зал, где размещались кассы, камеры хранения и ресторан, вышла на крытый дебаркадер — чудо прогресса и инженерной мысли. Оголенные металлические фермы высоко-высоко, почти у небес, удерживали крышу, под которой без всяких затруднений проезжал паровоз. Огромные, закругленные кверху окна пропускали внутрь столько света, что казалось, находишься не в помещении, а на залитой зимним ярким солнцем улице.

До прибытия курьерского оставалась пара минут. Сашенька не знала, в каком вагоне прибудет Шелагуров, потому встала там, где должен остановиться первый из них. Княгиня волновалась. В прошлое воскресенье внезапно выплеснулось копившееся много лет раздражение против Диди. Так вдруг захотелось ему отомстить. Нет, не отомстить, захотелось любви. Не той, что с Диди, привычной и скучной. А страсти, неистовой, неудержимой. Но что? Что дальше? Бросить теперь Диди и детей? Из-за того, что муж наскучил, что точно знаешь, как ответит на любой вопрос? Так и с любым другим через полгода будет точно самое. И не в этом ли счастье семейной жизни, в пресловутой предсказуемости? Ведь взлеты чреваты падением. Не лучше ли, когда нет ни тех, ни других?