— Соглашайся, Саша, мы с твоим отцом в гражданскую не в таких переплетах бывали, — сказал Шмелев.

— Да не могу я этого сделать, поймите вы наконец!

— Отца жалеешь? — недовольно вымолвил Пастухов.

— Не в этом дело.

— Нет, в этом, — насупившись, ворчал Степан Данилович. — Тебе отца жалко стало… А у тех бойцов, каких ты здесь хочешь оставить… Разве у них не такие дети остались дома? Не такое сердце, как у тебя?.. Уходите, дайте напоследок святое дело сделать.

— Вы, Степан Данилович, всю жизнь только тем и занимались, что святое дело делали! — взволнованно сказал Воронов.

— Спасибо на добром слове. А теперь уходите.

— Отец!..

Степан Данилович, хромая, подошел к Александру, обнял его.

— Прощай, сынок… Может, еще и свидимся. Не забывай про мать… И себя береги, — с трудом вымолвил Данилыч и повернулся к Воронову: — Прощай и ты, Иван Антонович. Если доведется, передай… Партии нашей передай… Скажи, что и мы, старые солдаты, поднялись на защиту Отечества нашего, власти нашей… Воевали как могли. А если что и не так делали, так это не по злому умыслу.

Воронов был взволнован, не знал, как ответить. Молча смотрел он на Степана Даниловича и Шмелева, а потом, сняв шапку, низко поклонился им.

— Спасибо вам… Спасибо… — сказал он и троекратно расцеловался с каждым из них.

Трудно, неимоверно трудно было Александру вот так просто взять и переступить порог этого блиндажа, захлопнуть дощатую дверь и, оставив здесь дорогих его сердцу людей, уйти. Уйти и, быть может, никогда уже не увидеть их. Нужно было иметь огромную силу воли, чтобы стронуть с места ставшие в эти минуты тяжелыми, словно налитые свинцом, ноги. Но обстановка неумолимо звала туда, где ждал новый, еще более жестокий бой…

12

Была глубокая ночь. Перед командиром армейской группы стоял генерал Шредер, докладывал последние данные войсковой разведки.

— Этого не может быть, Шредер.

— Но это действительно так, господин генерал. Русские в самом деле перегруппировывают войска. Вот уже целые сутки они скрытно стягивают свои части с флангов к центру.

— Я не верю этому. Громов настойчив. Он не станет так быстро менять свой первоначальный замысел и переносить направление главного удара в другое место.

— Действия советского командующего вполне логичны, господин генерал. Он хотел обойти нас с флангов и потерпел неудачу. Мы в этих местах оказались сильнее его. За счет своего центра мы укрепили левое и правое крылья. А раз это так, почему бы Громову не нанести удар там, где мы теперь слабее? И потом, где гарантия, что красные намеревались свой главный удар нанести именно там, где мы думаем?

— То есть как?

— Очень просто. Они могли сделать вид, что основной удар наносят севернее и южнее Березовска, чтобы отвлечь наше внимание от центра.

— Нет, Шредер, тут что-то не так. Надо эти данные еще раз тщательно проверить.

— Хорошо, я распоряжусь. Но хотим мы или нет, а нам придется укрепить свой центр за счет флангов. Иначе русские могут застать нас врасплох.

— Ну, хорошо, перебросьте в центр резервный полк Гюнтера.

— Его сил будет недостаточно, господин генерал. Полк основательно потрепан в боях с русскими, действующими у нас в тылу. И потом не исключена возможность, что части красных, которым удалось прорваться сквозь кольцо окружения и уйти в леса, снова появятся на наших коммуникациях.

— «Удалось прорваться»… — скептически проворчал Мизенбах. — Гюнтер клялся мне, что не пройдет и суток, как он уничтожит этих русских.

— Им усиленно помогала советская авиация. Днем самолеты бомбили подразделения Гюнтера, а ночью сбрасывали своим людям боеприпасы.

— Допустим, это так. Но ведь у Гюнтера там, у этого проклятого перекрестка, были значительные силы. А у русских? У них в два раза меньше было солдат. Целых трое суток эти русские удерживали в своих руках дорогу, приковывали к себе и полк Гюнтера, и все то, что перебрасывалось из тылов армии к фронту, — с возмущением сказал Мизенбах и с недовольным видом спросил: — У вас все?

— Нет, господин генерал. Я еще раз настоятельно прошу вашего согласия на перемещение штаба корпуса из Березовска. В настоящее время мы находимся всего в каких-нибудь двенадцати километрах от переднего края противника. Это…

Мизенбах пристально и даже с каким-то притворным сожалением посмотрел на своего начальника штаба.

— Стареете, Шредер. Разве вы забыли основное правило, которого я придерживаюсь вот уже четверть века?

— Нет, господин генерал, ничего не забыл. Я хорошо помню, что вы предпочитаете находиться там, где сражаются вверенные вам войска. Но смею заметить, что это правило оправдывало себя тогда, когда мы двигались вперед. А теперь наши войска остановлены русскими, и уже не мы, а они перешли в наступление. Это, по-моему, в корне меняет положение дел.

— Пока фельдмаршал в Малоярославце, я не уйду из Березовска. Разве вы не знаете, что получена директива Гитлера? Фюрер приказал нашей армии не отступать ни на шаг. И мы выполним этот приказ.