Читаем У парадного подъезда полностью

У парадного подъезда

Четырехстопный хорей отнюдь не безразличен по отношению к жанровым, стилевым, смысловым заданиям и Жуковского, и Розена, и Пушкина, и Якубовича: он «сохраняет устойчивую связь с песней, варьируя ее приблизительно так: а) народная песня (и эпос); б) просто песня (и лирика); в) легкая песня (и шутка); г) анакреонтическая песня (и античная тема)», — пишет М. Л. Гаспаров и добавляет, что по мере становления и развития пушкинского художественного мира «национальная окраска четырехстопного хорея ощущается Пушкиным все сильнее, и этот ритм становится для поэта «носителем экзотики (русской простонародной или иноземной), носителем «чужого голоса»; единичные исключения вроде «Пира Петра Первого» только подтверждают правило»[75]. Как мы имели случай убедиться, «Пир…» на самом деле не составляет исключения, закон «чужого голоса» действителен и для него. Более того, уже к началу 1800-х годов в отечественной поэзии сложился устойчивый тематический и стилистический образ хореического четырехстопника, ориентированного на «народность» и использующего вопросительно-отрицательное построение синтаксиса как основной риторический прием. Катализирующую роль сыграл тут поэтические отклики на Отечественную войну и предшествовавшие ей военные кампании, что естественно: жизнь ориентировала поэзию на простонародную интонацию, тему царского величия, русской неодолимости и неохватности; а хорей был противопоказан именно интеллектуально-дворцовой одической лирике.

Примеры можно нанизывать на сквозную нить вольного ритма без конца.

«Гей, гей, братций! що мы чуем? /Кажуть, к нам Француз идеть!/ Сердцем мы царя шанкуем;/Пийдем за Иого на смерть»[76]..

Или: «Что таинственна картина? /Что явленье девы сей?/ По челу — Екатерина; /По очам — огнь Павлов в ней…»[77]

Или: «В царстве Русском, Православном; /В блеске светлого венца/ Матушка жила Царица; /Кроткая ее десница/ Принимала в дар сердца»[78].

По случаю взятия Варшавы русскими войсками Сергей Глинка восторженно обращал к Царю-отцу стихи, уже прямо предвосхищающие те, что позже Пушкин посвятит монаршему предку Александра I, Петру, а Жуковский — преемнику, Николаю:

Кроткой русских повелитель,Рог гордыни ты смирил!Кто сердец, кто душ властитель,Тот в душах любовью жил.(…)Не желает расширеньяАлександр земель своих;Бог, в залог благоволенья,Заключил полсвета в них.(…)Обитатели Варшавы!Русский царь — и ваш Монарх;Как и мы, сыны вы славы:Будем мир хранить в сердцах.Жить к Царю любовью будем.Отложив вражду навек;Все, что было — позабудем!Царь прощенье всем изрек!..[79]

Но если Глинку Пушкин читал в Лицее почти наверняка, то стихи Срезневского в «Украинском вестнике», написанные в 1816-м также «В честь российского победоносного воинства», он знал навряд ли; тем поразительнее сходство, определяемое исключительно принадлежностью к одной ритмической традиции:

Что за шум в стране полночнойПрерывает тишину?Бонапарт с ордою мочнойВторгся в русскую страну. (…)Что за крики в Царстве Белом,Что за громы раздались?Храбры Россы с духом смелымНа злодея поднялись!(…)Что за шум и что за крикиСлышны с западных сторон?Россы в бранях там велики.Всех сражают! Слышен стон!..Пусть стонает враг суровый,Нашей мышцей поражен! (…)[80]

Почти невероятно также, чтобы в памяти Пушкина времен «Пира…» сохранялось воспоминание об анонимном «Разговоре с чердака 1813 года декабря 31 дня в 12 часов пополудни с новым 1814 годом»:

(…)Загляни в прошедши годы,Мать седая старинаСкажет: русские народыВами слава создана. (…)А великой, — что старушкуМать-Россию просветил,Все труды считал игрушкой:Флот и войски сорудил.Питер, славную столицуИз земли, как небылицу,В два он мига взгромоздил;И тогда же под ПолтавойОн смигнулся с русской славой —Карла в пух растеребил[81].

Перейти на страницу: