Дома он достал из прикроватной тумбочки записную книжку, нашел нужный номер и набрал его, как обещал делать в такие паршивые ночи, как эта. Лаки закрыл глаза, прижал трубку к уху. В квартире было темно, если не считать кухонную лампу. Гудок был для Лаки мрачным предвестником, который сообщал о бедствии человека, зациклившегося на идее. Его спонсором в Анонимных лудоманах был Тхань Чыонг, сорокачетырехлетний комендант здания в пригороде Александрия. Тхань не ответил, он никогда не брал трубку после половины десятого вечера, но Лаки оставил сообщение, что перезвонит завтра, дело несрочное, беспокоиться не о чем. Звонок на этот номер был его способом сказать «я завязал». Это самый последний из последних раз.

1945–1946

1

В сентябре Лаки был признан несущественным для нужд военно-воздушных сил армии Соединенных Штатов и уволен через пункт демобилизации в Чикаго. Он пробыл у родителей примерно две недели, и самым ярким воспоминанием остался образ матери, которая пьет чай с шалфеем, сидя на стуле у печи, в платье без пояса. Отец за столом втирал в руки технический спирт – любимое средство семьи Маллиос от боли в мышцах и суставах. Мать говорила о письмах из Греции, касающихся людей, которых она знала ребенком в Понте, о семьях, что сбежали в Пирей, остались там и погибли в голод 41-го и 42-го года.

– Панос сошел с ума, глядя, как умирает его семья, – сказала она. – Один за другим в их общей комнате лачуги.

– Неудивительно, хах, что понтийцы умерли первыми, – заметил отец.

– Первыми были женщины, которые оставались без еды ради детей, как моя кузина Мария, – возразила мать. – И вы знаете, что они сделали с ее телом?

– Что? – спросил Лаки.

– Выбросили ночью на кладбище, как мусор! – возмутилась мать. – Без достойных похорон. Чтобы сохранить талон на паек. Забирали ее еду, когда она умерла!

Почему Лаки запомнил именно эти ужасные подробности? Возможно, они засели в голове, потому что открывали ему глаза на то, как родители по-прежнему думают о людях далеко отсюда, которых помнили с детства и которых больше никогда не увидят. Лаки надеялся, что так искренне они будут говорить о нем, когда он снова уедет. Джон Грозный, естественно, в те две недели не посещал родительский дом. Он постоянно занят, повторял отец.

Лаки вернулся в Австралию с голландской судоходной компанией на пароходе немецкого производства, переданном Нидерландам в качестве военных репараций. Даже вывески повсюду остались на немецком: DAMEN, HERREN, RAUCHEN VERBOTEN[2].

Атмосфера на борту была домашней, пассажиры заводили друзей, обменивались историями, играли и пели вместе в салоне. Лаки не стал частью повседневной жизни корабля. Он делил каюту – его койка пахла старой обувью – с двумя болтливыми шотландцами и каждый день не мог дождаться часа, когда они несколько неохотно уйдут проводить время с семьями.

Корабль проплывал далекие крошечные острова, неотличимые, как облака. Все трехнедельное путешествие Лаки чувствовал себя, будто передвигался по огромной диораме мира. Он часто засыпал, представляя приятные сцены, которые ждали его по прибытии. Свадьба с Валией. Валия, которая опускается в горячую ванну. Они с Валией на пляже Сиднея с бутылочкой вина. В каюте среди развешенных пальто и рубашек Лаки чувствовал, что способен представить Валию в любое время дня – за работой, или за едой, или сидящую ночью в закрытом кафе, то и дело отмахивающуюся от мух. В Австралии все будет просто, упорядоченно: они поженятся в декабре, и несколько месяцев Лаки проработает у отца Валии. А потом они подумают о собственном бизнесе, если экономика улучшится. На корабле у Лаки было два золотых кольца в потайном клапане, который он вырезал в подкладке чемодана.

В поле зрения возникла набережная Серкулар-Ки, бурлящая жизнью, в то время как северный берег пребывал в покое. Над заливами лежали, словно отпечатанные, маленькие дома. Лаки спустился по трапу прямиком в кадр камеры, снимающей репортаж. Он улыбнулся, помахал рукой и ступил на причал. Ящики с импортными товарами, выгруженные с другого корабля, выглядели дешево и скромно, словно их реальная стоимость еще не имела значения. Лаки шел, недавно подстриженный у корабельного парикмахера, в костюме, широком в плечах и узком в бедрах, в блестящих коричневых туфлях. Он шел по улочке, выложенной скипидаром, мербау, мрамором, зерном, кожей, резиной, батистом из Бенгалии, ящиками со штампом «АНДИРОБА». На южной стороне таможни ждала Валия, и Лаки широкими шагами направился к ней.

– У нас… – Валия быстро его поцеловала, – …масса дел.

Он хранил все ее письма с той недели, когда они встретились в отеле «Коллинз», и Валия тоже прятала все его послания под комодом, поскольку не хотела, чтобы сестра или отец прочитали долгие порнографические рассказы. То, что они писали, обнажало их жизни, словно другой мир по ту сторону зеркала, где можно планировать будущее, где они выбирались из предопределенных дней и поглощали друг друга.

2