Читаем У батьки Миная полностью

Я читал о том, как фашисты издевались над Маланьей. Привезли к своему штабу, дали в руки зажженную свечу: донесешь огонь до своего двора — останешься в живых, погасит ветер свечку — капут. Пошла Маланья в свой мученический путь с заклинаньями:

Мне было интересно, как Минай Филиппович прореагирует на трагическую развязку этой истории. А он Задолго до конца уронил на грудь седую голову, стал даже вроде бы меньше ростом. Таким я видел его у могил боевых друзей. Знал Минай: фашисты есть фашисты, донесет Маланья свечку или нет — конец один. И вот высшая награда для поэта: мне показалось, что в глазах у батьки Миная блеснула слеза.

Кстати, услыхав позднее этот отрывок, Александр Твардовский сказал, что такие стихи не нуждаются в переводе, что они «доходят» и на языке оригинала.

— Ну, а теперь давай поздороваемся по-настоящему, корреспондент, — распахнул Минай Филиппович объятия, когда мы, закончив выступление, смешались со слушателями и я подошел к нему. — Не довелось больше побывать в наших краях?

— Нет, батька Минай. А вы, верно, знаете, что там сейчас, как ваши хлопцы?

— Еще бы не знать! Растут хлопцы и в прямом смысле, и в переносном. Нет больше отряда Данилы Райцева, и отряда Миши Бирюлина нет.

— Как так нет?

— А так. Есть бригады имени Ленинского комсомола и 1-я Витебская, а комбригами — Райцев и Бирюлин. Сила! Этой весной фашисты против них две операции предприняли. Такое год назад могло бы большой бедой обернуться. А тут выстояли!

По тому, как говорил Минай Филиппович, чувствовалось, что он душою с ними, с орлами-минаевцами, что его радуют их успехи, рост партизанских рядов.

— Не слыхал, как Миша Бирюлин в один день пополнился? — продолжал Минай.

И он поведал историю, которую с позднейшими дополнениями, услышанными уже после войны от Михаила Федоровича Бирюлина, я хочу рассказать.

В бригаде батьки Миная можно было встретить русских, украинцев, грузин, татар, узбеков, калмыков, латышей. В большинстве своем это были красноармейцы, оставшиеся на оккупированной территории после трудных и безуспешных попыток выйти из вражеского окружения. Их знания, боевая выучка пригодились партизанам. А вот что произошло в районе торфопредприятия «Двадцать лет Октября», где тогда действовали партизаны Бирюлина.

Под Витебск прибыл вражеский батальон. Половина его разместилась в деревне Сеньково, в двенадцати километрах севернее Витебска, вторая — в деревнях Гралево и Сувары. Зеленая саранча в касках и седластых офицерских фуражках заполонила деревни. И словно еще глубже ушли в землю хаты, деревья горестно зашептали листвой: «Приш-шла беда! Немцы приш-шли!..»

Но какие-то необычные, загадочные были те немцы. Они никого не трогали, не волокли из хлевов скотину, не выгребали из клетей и амбаров муку, зерно, не требовали сала. За кусок хлеба, за кринку молока расплачивались тут же. Были покладистые, какие-то добрые. А когда прислушались к их говору, оказалось, что говорят они между собой на каком-то непонятном языке. И песни пели какие-то протяжные, немного печальные.

Один из них, в форме фашистского офицера, зашел в крайнюю хату деревни Сеньково. Поздоровался по-русски и задержался у порога. На его «здравствуйте» пожилая хозяйка не ответила, только скосила глаза и отвернулась. Стала растапливать печь. «Чего его принесла нелегкая? — думала она. — Может, прослышал, что у меня двое сыновей в Красной Армии? Может, он меня в свое гестапо потащит?»

А тот возьми и начни расспрашивать, как ей живется, не обижают ли солдаты. По-доброму расспрашивает, без злости. Осмелела старая:

— Ты, может, пришел меня от немцев защищать?

— Да! — решительно сказал офицер.

— Так я тебе и поверила! Ты же сам немец…

— Ошибаешься, мать. Я советский человек.