В доме завелись небольшие, но стабильные деньги. Потихоньку наполнился холодильник – гипермаркет премировал своих работников просроченными продуктами. Расплатились с Димулей и даже набросали скромный список гостей для крохотной свадебной вечеринки.

По вечерам, убрав со стола тихо и бесшумно, как всё она делала, Соня садилась слушать, что Лёвушка сотворил за день.

Несомненно, в будущих учебниках литературы в разделе «Классики начала XXI века» студенты и школяры будут читать под Лёвушкиным изрисованным (участь всех добропорядочных классиков) усами, бородой и очками портретом: «При жизни был гоним, не признан, не понят и затравлен. Умер в нищете и забвении». Такую же эпитафию выбьют золотом на гранитном памятнике на Новодевичьем или, на худой конец, Ваганьковском кладбище.

Издательства и редакции, которые Лёвушка коврово бомбардировал текстами в бумажном и электронном вариантах, дружно их отвергали. Что понятно: литературного корыта на всех не хватало. Пробившиеся, допущенные к корыту свинтусы громко чавкали, время от времени поднимая замурзанные довольные рыльца. Сытенькими блестящими глазками счастливчики равнодушно оглядывали менее удачливых собратьев – и снова самозабвенно погружали рыльца в литературное корыто.

Сначала Лёвушка сомневался, поймёт ли Соня его труды? Но она так ждала этого часа, так готовилась, тщательно мыла руки и с сияющим лицом садилась, как ученица, прилежно складывая руки на коленях: «Я вся внимание!»

По правде говоря, Соня мало, практически ничего не понимала из того, о чём завывал, каменея лицом и стекленея глазами, Лёвушка. И чем больше не понимала, тем с большим благоговением слушала. В тёмных лабиринтах её фантазий Лёвушкины слова и обороты замысловато распускались, сказочно расцветали диковинными цветами и порхали невиданными птицами, вспыхивали чудесными огнями, то разрастались до размеров джинна, то уменьшались, как мерцающие светила в ночном небе.

Лёвушка замёрз, ожидая Соню у гипермаркета. Вчера она тоже задержалась и весь вечер была молчалива и сосредоточена. Сквозь стеклянные раздвижные двери увидел хозяйски, вразвалку шагавшего впереди Сони смуглого горбоносого человека в кожаной куртке. Он перекинулся с девушкой парой слов на своём языке. Поверх поднятого воротника зацепил взглядом Лёвушку – будто поддел блеснувшим лезвием ножа – и стремительно, мягко ушёл.

Дома Лёвушка приступил к допросу.

– Кто это?

– Это человек из моей деревни, – тихо объяснила Соня. – Он сообщил, что меня давно разыскивает троюродный дядя. Он хочет помочь моей семье. Мои сёстры и племянники очень плохо живут, умирают от голода. Дядя очень богатый и уважаемый человек.

– Что?! А наша свадьба и обручение?! Ты у них будешь ниже плинтуса, какая-нибудь десятая жена в гареме этого старикашки… Будешь спать с ослами в сарае. Ты ведь родилась и жила среди русских, значит нечистая, грязная…

– Джалябка, – подсказала, грустно улыбнувшись, Соня. – «Джаляб» по-нашему – нехорошая женщина. Дядя обязательно хочет девушку, чтобы хорошо знала русский язык.

Напрасно Лёвушка кричал, что из неё сделают живой контейнер для перевозки наркотиков. Или шпионку, или, того хуже, зомбируют и наденут пояс шахидки… Она только мило, рассеянно улыбалась в ответ.

И всё-таки он уговорил и заставил поклясться, что Соня останется. А сёстрам они будут помогать, и даже (Лёвушка землю носом взроет – найдёт знакомых в миграционной службе) всех перевезут сюда и сделают российское гражданство.

Когда Лёвушка, выкричавшись, с мигренью лежал на диване, Соня меняла мокрые полотенца на его голове, гладила по лицу и говорила, какой он хороший. И разрешила ему тронуть губами голубоватого паучка под ключицей – как он и думал, кожа оказалась нежная и прохладная.

Утром Соня ушла на смену. Лёвушка позавтракал и стал раскладывать на столе рукописи. Что-то упало, покатилось по полу. Кольцо. Рванул к дверям, сдёрнул с вешалки пальто… И понуро вернулся. Он сидел на полу и то катал золотой ободок на ладони, то прикладывал к прищуренному глазу, будто пытался что-то разглядеть в сияющем золотистом оконце.

Задрав ноги в сальных шлёпанцах, Лёвушка поглощал свой универсальный утренний бутерброд. По телевизору показывали визит высоких гостей из соседнего южного государства. Шествовали государственные мужи и живые нефтяные качалки – пузатые, с жирными щёлочками глаз, с жёсткими голубоватыми бобриками волос. На фоне угольно-чёрных пиджаков и лаковых авто выделялась тонкая фигурка в белом костюме. Мелькнули крупным планом строгие сливовые глаза, тяжёлый узел синих волос, бриллиантовые «гвоздики» в маленьких ушках. Лёвушка чуть с продавленного кресла не свалился: «Соня! Сундук!»

Пузатый старик тронул пухлой жёлтой рукой лёгкий локоток – молодая женщина со сливовыми глазами, улыбаясь, на шатких шпильках последовала за ним и скрылась за зеркальными вращающимися дверями – навсегда.

Хотя Лёвушка мог обознаться.

ЦВЕТОЧНИЦА И ПОЭТ