— Надо же, а чем-то на наш смахивает.

Он еще пытается что-то добавить, но я не даю ему такой возможности и брякаю первое, что приходит на ум:

— Заметил, народ киевский не сильно жалует дружину Ярослава?

— Что… — Сбитый с толку таким резким поворотом, боярин непроизвольно позволяет себе быть искренним. — А с чего их жаловать-то?! Чужаки, они и есть чужаки!

Он тут же морщится, недовольный своей болтливостью и бурчит, бросая на меня подозрительный взгляд.

— Откуда ты, латинянин, нашу мову так хорошо ведаешь?

Вспоминая свой недавний опыт, надеваю на лицо маску полной бесстрастности и вещаю назидательно, как настоящий отец церкви.

— Все способности человеческие от бога, и только ему ведомо, что и кому дать и в какой мере использовать. Да светится имя Всевышнего и…

Тщетная попытка уловить смысл моей многословной речи отражается в глазах тысяцкого, но уже через мгновение гаснет, и я с удовлетворением отмечаю, что прием уже второй раз действует безотказно и в дальнейшем следует этим пользоваться.

Не получив толком ответа на свой вопрос, киевский боярин не успокаивается.

— А как же ты христианин, хоть и латинский, связался с нехристями этими?

Тут мне не удается проявить дипломатическую сдержанность, и я возмущенно вспыхиваю в ответ:

— Да ни с кем я не связывался. Господин посол предложил мне помощь и защиту на пути в Киев, и я не счел для себе зазорным воспользоваться его милостью.

Лицо тысяцкого вновь морщится, и я понимаю, что выражаться надо попроще, а тот удивленно переспрашивает.

— Так ты не с татарами, что ли?

Вскидываю голову, как и положено гордому посланнику Рима и отрезаю всякое продолжение подобного разговора.

— Я нунций святого престола, Иоанн Манчини. У меня особое поручение к князю Ярославу от папы, и к посольству хана я никакого отношения не имею.

Глава 3

На входе в княжий терем посольство разделили, Турслана Хаши вместе с хорезмийцем забрали куда-то наверх, а всех остальных, включая меня, завели в просторную палату и со словами — «Здесь будете пока, располагайтесь», оставили разбирать пожитки.

«Сюрприз, — с неприязнью разглядываю два десятка своих сокамерников, — последний раз, когда я делил одну комнату с таким количеством народа, был в армии, но там хотя бы кровати имелись, а здесь…»

Перевожу взгляд с одной лавки на другую. Их здесь всего несколько штук и все они уже заняты моими более расторопными попутчиками. Пока я раздумываю, народ привычно заполняет свободные места, раскладывая лошадиные попоны и рогожи прямо на полу.

Вздохнув, направляюсь к ближайшей стене, но тут вдруг с одной из лавок соскакивает коренастый крепыш и тянет меня за рукав.

— Давайте сюда, святой отец.

Он показывает на свое место, и я чувствую, что краснею. До этого дня мне никогда место не уступали. Отчего-то вдруг стало по-настоящему стыдно за свое вранье.

«Какой я к черту святой отец! — На душе стало еще тоскливей от отчетливого понимания. — Для этих людей, все что происходит вокруг, совсем не игра. Это их жизнь, и я в ней совершенно чужой».

С благодарностью плюхаюсь на лавку рядом с гостеприимным степняком, а тот продолжает говорить.

— Ложитесь здесь, святой отец, а я на полу. Я привычный, не беспокойтесь.

Смотрю на узкоглазое широкоскулое лицо и ничего не слышу, потому что изо всех сил пытаюсь справиться с навалившейся хандрой. Уговариваю себя как ребенка:

«Не глупи, это же не навсегда. Всего-то годик протянуть и все. Ты подумай, тебе же повезло! Да за такой шанс любой историк полжизни бы отдал. Повезло тебе, несказанно повело!»

Повторяю эти слова как заведенный, но краем уха слышу, что мой сосед все еще что-то говорит. Сначала это звучит у меня в голове как белый шум, но по мере того как я успокаиваюсь, все больше и больше начинаю улавливать смысл. «Сегодня еще можно в город выйти, а вот что завтра будет неизвестно. Запрут всех на дворе, а может и того хуже».

Сказанное, меня неожиданно заинтересовало, и мой сосед видимо уловил это. Он вдруг оживился.

— Я к тому, что подарок жене обещал привезти. Киев город большой, когда еще такой шанс выпадет.

До меня, наконец, начинает доходить. Этот степняк не такой уж бессеребренник как мне показалось поначалу. Кажется, он хочет выйти на киевский рынок, но в одиночку идти опасается.

Моя догадка тут же подтверждается словами моего новоявленного доброхота.

— Здесь народ ушлый, в миг облапошат, а ты, святой отец, человек опытный, много повидавший. Опять же на местном языке говоришь. Помог бы ты мне. Обещал я невесте украшение из Киева привезти. Мастера здесь знатные, всем известно.

То, что этот кочевник уступил мне лавку отнюдь не из гуманных соображений, меня вдруг успокоило. «Ну вот, а ты рефлексируешь. Нечего тебе стыдиться, он попросту хочет тебя использовать. Нормальные человеческие отношения».

Монгол, не зная моих внутренних терзаний, не сводит с меня взгляда. По его застывшему в ожидании лицу видно насколько мое согласие важно для него, и решаю про себя:

«А почему бы и нет! Может быть этот степняк прав, и другого шанса побывать в средневековом Киеве у меня больше не будет».