Читаем Тупик полностью

— Ты прав, — неожиданно тихо говорит она, — мы вообще ничего не можем забывать, Ар. У нас ведь только и есть прошлое. Будущего нет.

— Как же так, — усмехаюсь, — сражаемся ради будущего, а у самих его нет?

— Ты прекрасно меня понимаешь, Ар, мы с тобой до этого, да и ни до какого другого будущего не доживем.

— Так для кого готовим?

Она молчит, потом говорит:

— Знаешь, Ар, мне иногда кажется, что ни для кого. Во всяком случае, в «нашем» будущем никто не будет жить. Может быть, в другом каком-нибудь, которое готовят другие…

Я внимательно разглядываю Гудрун, такой я ее еще никогда не видел. Что с ней? Что ее мучает — угрызения совести? Только не это, не такова моя Гудрун! Страх? Она его тоже не знает. Может быть, предчувствие?

Настроение у меня и без того неважное, а тут еще и она добавляет тоски. Я решительно встаю и говорю:

— Собирайся, пошли в город.

— В город? Сейчас? Когда вся полиция идет по нашему следу?

— Ну и что — от судьбы никуда не скроешься, а от полиции можно. Пошли.

И мы уходим в ночной город. Бродим по улицам обнявшись — этакая влюбленная парочка с пистолетами за поясом и гранатами в карманах. Заходим в дешевое кино. Показывают дешевый порнографический фильм. Народу в зале немного. Я не ханжа, вы сами понимаете, при моем образе жизни мои взгляды на любовь и физическую близость вполне земные. Но вся эта тошнотворная сексуальная дребедень, которая заполнила экраны, даже мне омерзительна.

Не досмотрев фильма, заходим в какой-то захудалый бар в темном переулке, пьем пиво. Бар почти пуст. Неожиданно входят человек пять-шесть подростков. Таких много теперь развелось «волчат» — злых, беспощадных, жестоких. Нападают на стариков, на женщин, на влюбленные парочки. За такую парочку принимают и нас.

Сначала они шумят, кривляются, на полную мощность заводят проигрыватель-автомат, хихикают, потом все громче и громче прохаживаются на наш счет. Один вынимает велосипедную цепь и начинает поигрывать ею, другой недвусмысленно что-то сжимает в кармане.

Мы допиваем пиво и выходим в пустынный переулок.

Не успеваем пройти и полусотни метров, как нас окружают «волчата». Теперь в руках у них ножи, кастеты, железные палки. Глаза горят, в уголках губ слюна (они небось и марихуаной, и ЛСД балуются). Они действительно напоминают волчью стаю, сильную и смелую, лишь когда пятеро на одного, готовую растерзать свою жертву. Как же страшно должно быть какой-нибудь старушке или влюбленной парочке (не такой, как мы, а настоящей) перед лицом этих хищников. Я смотрю на них, и мне вдруг становится их жалко. Ходили бы с подружками, пели, ну ладно, не в церковном, так хоть в школьном хоре, сидели бы с папой и мамой у телевизора. Так нет, вот они, уличные бандиты… Как кончат? В тюрьме, на кладбище, куда их отправит такая же соперничающая банда. Или я. Они злорадно улыбаются, глядя на нас, предвкушая расправу. Им и в голову не приходит, как близко они сейчас к своей жалкой глупой смерти. Бедняги.

Мы стоим возле уличного фонаря, и нас хорошо видно. Они, наверное, специально выбрали такое место.

— Ну-ка, — говорит один из них, обращаясь ко мне, — три шага от девки, и пусть она подойдет сюда.

Некоторое время я молча смотрю на них, вздыхаю. Правой рукой снимаю темные очки, левой вынимаю пистолет (ах, я вам, кажется, не говорил, что я левша). Так вот, имейте в виду. Гудрун делает то же самое.

На мгновенье парни застывают, в глазах ужас. «Волчата» поняли, что перед ними тоже хищники, но посильней. Они привыкли к законам джунглей (в том числе и городских). Сами не знающие пощады, они не ждут пощады от других.

И вдруг один тоненьким, ломающимся голоском кричит:

— Это «они»! «Они», я вам говорю, я по телевизору видел! Это «они»!

И в ту же секунду, бросив палки и велосипедные цепи, «волчата» исчезают с фантастической быстротой. Переулок пуст, не слышно даже звука шагов.

Гудрун коротко смеется и прячет пистолет. Но мне не смешно. Не потому, что эти мальчишки давно знают цену деньгам и могут из ближайшего автомата позвонить в полицию. Нет, мы достаточно хорошо ориентируемся, и через несколько минут в гуще проходных дворов, переулков и домов с несколькими выходами нас не найти. А потому, что испытываю странное чувство горечи — даже эти зверята нас боятся, даже они, даже для грабителей, для бандитов мы пугало. Кто же мы? Кем стали? За кого нас считают?

Как за кого? Да за того, кто мы есть. За убийц, за страшных убийц, вот за кого!

А ну их всех к черту! Меня охватывает ярость! К черту их! К черту! К черту! Я боевик, мой путь ясен и ясны задачи. В конце концов, во всем виновато это общество сытых свиней! Вот их и надо уничтожать, жечь, убивать, взрывать, грабить! В этом моя задача! И я ее выполню. Мы ее выполним.

Я смотрю на Гудрун. Она идет рядом своим решительным шагом, длинный нос устремлен вперед, роскошные волосы убраны в целях маскировки под берет. Это верный товарищ, надежный друг. Или сообщник? Какая разница? Мы с ней связаны тысячью нитей, общей яростью, общим страхом, общей целью, общими жертвами. Мы идем одной дорогой и пройдем ее до конца вместе.