Читаем Туман полностью

И, едва она вышла, Аугусто облокотился на стол, обхватил голову руками и сказал себе: «Какой ужас! Кажется, я неосознанно влюбляюсь… уже и в Лидувину! Бедный Доминго! Да, сомнений нет. Конечно, ей уже пятьдесят лет, но она все еще хороша собой, а главное, в теле. Когда она выходит из кухни, засучив рукава, видны ее налитые руки… Рехнуться можно! А двойной подбородок и складки на шее! Ужас, ужас, ужас полный!»

– Иди сюда, Орфей, – продолжал Аугусто, взяв собаку на руки, – что мне делать, по-твоему? Как защититься от этого морока, пока я еще не женат? Ага! Блестящая идея, Орфей. Надо, чтобы женщины стали объектом изучения. А не заняться ли женской психологией? Напишу парочку монографий, сейчас ведь все их пишут. Первую озаглавлю «Эухения», а вторую – «Росарио», с подзаголовком: этюд о женщинах. Как тебе моя идея, Орфей? Хороша?

Он решил проконсультироваться с Антолином С. Папарригопулосом, который в то время как раз изучал женщин – больше в теории, чем на практике.

Антолин С. Папарригопулос был, как говорится, эрудитом. Сей юноша намеревался прославить свою родину, открыв миру ее красоты, ранее никому неведомые. Если имя С. Папарригопулоса еще не прогремело среди имен других беспокойных юнцов, громогласно пытающихся привлечь внимание публики, то потому лишь, что он был одарен терпением, этим верным признаком силы, и с таким уважением относился к публике и к самому себе, что откладывал свой бенефис до того дня, когда подготовится как следует и почувствует себя совершенно уверенно на избранном им пути.

Антолин С. Папарригопулос не мечтал о славе первопроходца, эфемерной и фальшивой, порожденной человеческим невежеством. Стремился он по мере возможностей к совершенству, а пуще этого – к тому, чтобы всегда оставаться в рамках здравомыслия и хорошего вкуса. Он не желал горланить громко, но фальшиво, а хотел исполнить хорошо поставленным голосом прекрасную симфонию истинно национального и самобытного.

Мыслил С. Папарригопулос четко, с особой ясностью. Он думал на чистейшем, прозрачнейшем кастильском, без всякого намека на отвратительный северный туман или декадентский шик парижских бульваров. Поэтому и мысли его были фундаментальны и глубоки: их подпитывал дух родного народа. Гиперборейские туманы он оставил любителям пива, что совершенно неуместно в солнечной Испании с ее слепящим небом и винами Вальдепеньяса. Исповедовал он философию злосчастного Бессерро де Бенгоа – тот, обозвав Шопенгауэра странным типом, заявил, что он не был бы таким пессимистом, если бы пил не пиво, а испанское вино. Еще Бессерро де Бенгоа говорил, что невроз – следствие манеры совать нос туда, куда не звали, и что лечится он салатом.

Убежденный, что форма – основа всего, отчасти внутренняя, что мир – это калейдоскоп форм в разных комбинациях и что шедевры живут в веках благодаря своей форме, С. Папарригопулос со скрупулезностью титанов Возрождения оттачивал язык своих будущих произведений.

Он стойко и храбро выступал против неоромантического сентиментализма и считал, что социальные вопросы не имеют решения, богатые и бедные будут всегда, и решение в том, чтобы первые были милосердны, а вторые – терпеливы. По этой причине Папарригопулос избегал бесполезных споров, спасаясь бегством в сферах чистого искусства, которых не достигают яростные бури, где человек может утешиться и найти прибежище от невзгод. Также он терпеть не мог убогий космополитизм, убаюкивающий умы утопиями и мечтами. Любил же он свою божественную Испанию, оклеветанную и при этом не известную собственным детям. Испанию, которая послужит источником для его произведений, станет залогом будущей славы.

Свою неиссякаемую душевную энергию Папарригопулос обратил на изучение частной жизни соотечественников в былые века. Трудился он честно и основательно. Он мечтал развернуть перед взглядами испанцев прошлое, то есть настоящее их предков. Не желая уподобляться тем, кто строил замок из песка фантазий и домыслов, он рылся в древних памятниках культуры, чтобы заложить прочный фундамент в свою историческую постройку. Для него любая мелочь из прошлого была сокровищем.

Он знал, что следует научиться видеть Вселенную в капле воды, что палеонтолог воссоздает облик всего животного по одной-единственной кости, а археолог – цивилизацию древности по ручке кувшина. Знал он и то, что звезды не надо рассматривать под микроскопом, а инфузорий – в телескоп, как обычно делают юмористы, чтобы видеть похуже. Но хоть и понимал он, что талантливому археологу хватит и ручки, чтобы восстановить канувшее в Лету искусство, себя он к талантам скромно не причислял и был уверен, что одна ручка хорошо, две лучше, а целый кувшин – идеально.

«Выигрываешь вширь, проигрываешь вглубь» – этим девизом он руководствовался. Полагая, что самая узконаправленная работа, самая предметная монография может нести в себе целую философию, Папарригопулос уповал на чудеса разделения труда и на стремительный научный прогресс благодаря самозабвенным усилиям потрошителей лягушек, уточнителей дат и считателей капель.