Читаем Тухачевский полностью

Хёттль же настаивает, будто от чехословацкого варианта в конце концов отказались как от слишком рискованного, поскольку информация могла попасть в руки Тухачевского или кого-нибудь из его друзей. Поэтому в «Секретном фронте» Гейдриху приходится через своих агентов выходить непосредственно на советское посольство в Берлине и предлагать тому товар в виде пресловутой папки чуть ли не безвозмездно. Русские при этом будто бы охотно согласились и даже из какого-то не вполне понятного благородства выразили желание оплатить расходы германской стороне. Можно предположить, что Хёттль, в сферу служебных интересов которого входила Чехословакия, был осведомлен, что никаких контактов у немецкой разведки с Бенешем в действительности не было, и опасался, что Прага может разоблачить версию с якобы имевшим место личным и секретным письмом чехословацкого президента Сталину. Поэтому предпочел заставить Гейдриха напрямую войти в связь с советскими агентами в Берлине, отчего ситуация, правда, стала еще более нелепой. Интересно, кем представлялись на этих переговорах люди Гейдриха? Тем, кем они были, то есть сотрудниками разведки? Но тогда почему у представителей советских органов безопасности должно было возникнуть столь полное доверие к своим германским коллегам? Ведь отношения Москвы и Берлина были более чем прохладными, и обе стороны рассматривали друг друга в качестве потенциальных противников. Конечно, немецкие разведчики могли выдать себя за убежденных антифашистов, вознамерившихся помочь горячо любимому Советскому Союзу и товарищу Сталину разоблачить «военно-фашистский заговор». Но тогда совершенно непонятно, почему они не отказались принять в возмещение за труды кругленькую сумму в три миллиона золотых рублей, прекрасно зная, что у первой в мире страны социализма с валютой напряженка?

Остается еще один вариант. Обладатели досье могли назваться рядовыми берлинскими уголовниками, по какому-то фантастическому случаю, то ли по ошибке (перепутали архив рейхсвера с банком), то ли еще как заполучившими столь ценный для Сталина материал. Что ж, как сюжет для криминальной комедии — очень даже годится. А вот поверить, будто такое могло случиться в реальной жизни, могли только либо безудержные фантазеры, люди не от мира сего, либо клинические дураки. Ни теми ни другими основные действующие лица этой истории — Гейдрих, Ежов и Сталин, — безусловно, не были.

Больше же всего впечатляет финал с тремя миллионами рублей, то ли обыкновенных, как у Хёттля, то ли золотых, как у Шелленберга. Трудно даже сказать, какой из вариантов абсурднее. Рубль в 1937-м давно уже был «деревянным». Так что просить сумму что в мелких, что в крупных рублевых купюрах можно было только в одном случае: если их намеревались потратить в пределах Советского Союза, то есть снабдить ими германскую агентуру. Гейдрих был достаточно опытен, чтобы понимать: Ежов будет мыслить именно таким образом и наверняка зафиксирует номера передаваемых купюр или пометит их каким-то условным знаком. И тем не менее глава РСХА отдает всю сумму тому же Шелленбергу для использования в СССР! Смех, да и только.

Но еще более веселой выглядит версия самого Шелленберга. Если Гейдрих получил три миллиона не «деревянных», а золотых рублей, значит, выплата должна была производиться в валюте или золоте. А теперь представьте себе советских граждан, расплачивающихся в 1937 году в Москве, Ленинграде или Киеве немецкими марками, британскими фунтами или американскими долларами, да еще в крупных купюрах! Если подобная идея и посетила бы какого-нибудь сумасшедшего, на свободе бы он оставался ровно столько, сколько бы потребовалось, чтобы сообщить о происшествии ближайшему милиционеру. Переписывать номера банкнот или метить их особой краской не было никакой нужды, поскольку свободное хождение валюты и так было запрещено. Шелленберг, проведший в России немало разведывательных операций, не мог не знать этого. Ляп с тремя миллионами, скорее всего, остался в тексте книги потому, что смерть не позволила Шелленбергу завершить работу над мемуарами и, в частности, отредактировать их. Хёттль же достаточно бездумно списал занимательный эпизод с тремя миллионами и тремя агентами, из-за них провалившихся (опять сакраментальное число три, столь дорогое человеческому разуму). И еще по своему усмотрению оснастил процесс над Тухачевским рядом взятых из головы подробностей, у Шелленберга, слава богу, отсутствующих.

Хёттль заставил Ворошилова произносить речь на суде, а Вышинского требовать подсудимым смертной казни, хотя ни тот ни другой даже не присутствовали в зале, где проходил процесс по делу о «военно-фашистском заговоре». Возможно, до отставного разведчика докатились слухи о выступлении Ворошилова на Военном совете, и он ошибочно решил, что Климент Ефремович держал речь на самом судебном процессе. Саму дату суда Хёттль сдвинул на день — на 10 июня, посчитав, видно, что сообщение в «Правде» должно было появиться, как это было обычно, на следующий день после суда.