Читаем Цвингер полностью

Разложив на кресле кровожадный журнал и омнибусовский каталог (чтобы видели — не просто занято, а очень серьезно занято!), Вика бросил неохраняемый насест и опять смотался на ресепшн к Курцу. Распечатки нет. Но лежит для него телефонограмма от немецкой скаутши.

«Звонила Ребека Ренке, не прозвонилась к Виктору, просит прощения, припоздняется на полчаса в „Оскар“, будет в двадцать сорок пять. Надеется успеть».

Удача! Прояснилось, с кем и где Виктор ужинает сегодня.

У, хорош бы он был, если б намылился сегодня в «Оскар», с Наталией, дурак.

Совсем мозги потерял в последние месяцы, олух нежный…

Оставил Курцу, чтоб отсканировать и послать в Турин в офис «Стампы», паспортную фотку Мирей. Трещинки свидетельствовали, что снимок немало потаскали в бумажнике. Поколебался, не слишком ли интимно выглядит затертый портрет. Да, интимно, но что делать. Поблагодарил Курца, записал ему электронный адрес Наталии.

Может, Виктору самому срочно вылетать в Милан?

Не успел закончить мысль — вот и Ребека на подходе, высокая, очкастая, в расписанном яркими красками по светлому репсу пальтеце. Красота. И разумная женщина, и одета замечательно — поглядишь, просто тихая радость на душе.

Встрепанный Виктор напоминает себе: для начала — треп! Расслабленность! Рассаживаются, обсуждают меню. Заказывать копченых угрей? Виктор к упоминанию об угрях выдавливает из себя итальянскую байку. Сколько раз выручали его кулинарные курьезы. Грешным делом думал — не сложить ли из них книжонку. И не назвать ли «Почему итальянцы так зациклены на еде». Может, с Наталией в четыре руки напишем? Подумаю. Расскажу-ка Ребеке, как перед Рождеством в Милане до совсем недавнего времени продавали на базаре мотками угрей. Да, естественно, живыми. Домохозяйки оставляли их на балконах на холоде. Угри норовили размотаться. Нередки были охоты за ползунами по всему дому…

Ребека, отсмеявшись, сказала: в пандан к садизму кулинаров… Тут есть чеченские рассказы очередные, ужасно страшные, не желаете? На первой же странице выбегает свинья на шоссе. «Ее догнали, переехали вездеходом, с переломанными ногами положили в машину, и вечером было мясо в котле…» Понимаете жанр. А дальше там значительно красочнее. Схватка за труп собаки. Вам интересно?

— Э-э, по описанию не сильно. Но и отказываться не могу. Конечно, глянем чеченский текст. Присылайте по почте файл, обещаю обратить внимание… ой! Какое присылайте, — тут же перебивает сам себя Виктор, — я же без компьютера. Придется вам, Ребека, дать мне бумажную распечатку.

Виктор ковыряет вилкой нечто несусветное под названием «борщ». Ребека пьет бульончик из чашки. Не отвлекается на разносолы. Ей интереснее говорить. Любимые разговоры Ребеки — о Москве. Она часто бывает там. Виктор и про Москву что-то старается сказать, и (а может, это влияние Наталии?) про занимательную кулинарию.

— Вчера читал в журнале «Деньги» о московских тематических ресторанах. Не знают уж чего отчебучить. И ужины на борту вертолета в «Экспедиции». И обеды с гаданьем «таро» в индийском ресторане «Гоа». В «Узбекистане», жуя манты, ставишь на петухов. В центре зала петушиные бои до смертельного исхода…

— О смертельном исходе, — вступает Ребека. Она, оказывается, и по этой теме имеет что ответить. — Я сама видела недавно, ужас, как в «Бенихане» живого краба режут прямо перед клиентом на ломти. В каком-то, не помню, в китайском по залу ходят коровы, цесарки, утки мандаринки, о них обратиться бы в защиту животных, что они могут заболеть и даже умереть от табачного дыма.

— По «Шинку» в середине девяностых гуляла корова. Интересно, чем пахло у нее молоко — тютюном или горилкой.

Ребека лучше Виктора знает русские рестораны и Россию. Она наезжает в Москву три или четыре раза в год. Столь богатый русский язык, правильный, чуточку деревянный, есть только у гэдээровцев. Только у «осси». Которые учились в советские времена в Пскове, в Воронеже. Теперь все это у них принято скрывать. Но не от Виктора же скрывать все-таки! Он сам типичный осси, всем оссям осси.

С ними легко говорить. Бывшие гэдээровцы понимают эзопов язык, риторику умолчаний, недоговоренностей. Они, как и русские, подкожной памятью помнят, как о многих вещах вроде не «запрещено было знать», но «нельзя было упоминать». В СССР не допускались упоминания о тех, кто сгублен в двадцатые — пятидесятые годы. Даже если было признано — сгублен безвинно. Но пишущие понимали, что не ляпнешь: «незаконно репрессирован» или «уничтожен». Ну, ляпнешь, если ты диссидент. А в официальной печати — ни-ни. Время от времени этикет менялся. В начале шестидесятых можно было еще: «стал жертвой нарушений социалистической законности». А уже с конца шестидесятых и до самого конца Советской власти приходилось просто обрывать рассказ, оставляя во мраке вопрос: куда же вдруг делся герой — утерялся в тумане, в ночи?

— А у нас вообще этих людей не упоминали, — сказала Ребека.

— Вот, Ребека, я хотел давно спросить. О вашем самиздате. Как выглядел ваш самиздат?