Читаем Цвингер полностью

Кто настучал на Тошу? Вообще к каждой группе были приписаны трое сопровождающих плюс какие-то ответственные. Обязательно были «пасущие», которые сразу докладывали все начальству и в Контору. Но в данном случае, пролетело у Виктора в голове, когда он утешал в гостинице плачущую Антонию (все-таки внучка деда — сеятеля паники), никто из интуристских стукачей о лекарствах знать не мог. Нет, слежка за Антонией велась, по-видимому, прицельно. Оперативное направление шло через чью-то наводку с той стороны, из окружения умирающего барда.

А уж про фальшивую «Правду», как Вика с Антонией думали, никто вообще даже и догадываться не мог.

Так им, наивным, казалось тогда.

Через два дня — гибель невыдержавшего певца. Черные дни. Ночь перед похоронами.

Еще через два дня поступили мрачные новости из Италии о новых арестах.

А перед закрытием грянул теракт на вокзале в Болонье.

Антония услышала сообщение по советскому радио. Ринулась в итальянское посольство за подробностями. Виктор, безрезультатно прождав ночь, поехал с французской делегацией на торжественное закрытие. Медведь под томную колыбельную воспарил. Виктор перевел последнюю речь, перепожимал всем делегатам руки и на сумасшедшей скорости добежал до лезущей в автобус Тошиной тургруппы.

Антонии при туристах не было. Замещавшая ее девчонка ни о чем понятия не имела. Но один из итальянцев, сообразительный, сообщил, что, насколько он понимает положение, Антонию в посольстве задержали, и даже без разрешения позвонить.

Виктор кинулся звонить в семью Сарту. К телефону подошла в консульском доме горничная и сказала: все уехали в посольство на прием, давно должны были вернуться, она тоже голову ломает.

Потом квартира перестала отвечать.

Вечером Антония, разумеется, опять не пришла в гостиницу.

И еще через день (Виктор сидел у аппарата неотлучно, без еды и питья) зазвонило, он снял трубку — и принял тот задыхающийся звонок, непонятно из какого автомата, слезы разливанные, плохо слышно было, в общем, «объявлюсь, но не могу сказать когда», с «Мале» все очень male, то есть «плохо» по-итальянски, «дело не только во мне», «ты меня сейчас не ищи, судьба поможет, увидимся», «там один дает показания на нас, полнейший бред», «поверь, пожалуйста, с Болоньей мы не связаны, это не наша работа», «вот если нам удастся увидеться в замкнутом саду», «но если я не покажусь, знай — не виновата», и что-то еще невразумительное про партизан.

Он, в ужасе, не помня себя, только ласковые слова кричал и выл от горя в трубку.

День он терзался, второй день бегал, чтоб забрать заработанное в Спорткомитете, там отказали, приходите через месяц, еще день мотался по редакциям французских и итальянских газет, одалживая у кого мог. В четверг побежал покупать билет в Италию. Теперь уж рейс был только на воскресенье, на десятое августа.

В воскресенье после обеда он наконец дорвался до Орты. И весь август и сентябрь просидел в Орте в ожидании. И никак не решался сам себе сказать: по всей очевидности, то есть это совершенно понятно, ему уже здесь нечего ждать.

Он на память и на ощупь уже знал капеллы, не только карнавальную, а и трехуровневую (погребение Франциска Ассизского, конклав), и полутемную с парящей под куполом огневой упряжкой, и всегда запертую на замок — с облачением во вретища. Сдружился с шестеркой живущих в обители монахов. Остаться тут садовником? Прообитать всю жизнь? Стать мужской пенелопой, уподобиться барочным андрогинам в капеллах? Чем-то наподобие Ярославны в кукушечных часах?

Посвятить жизнь этой тайне. Прежде всего обнаружить немую карту. А потом нажать на пуп розы, высеченной на стене часовни. Тяжкий камень отойдет, и откроется винтовая лестница. И найти Антонию в катакомбах в том отсеке, что помечен тайными литерами, еле живую, но готовую воскреснуть и захохотать вместе с Виктором над этой белибердой от всей души.

Или в один прекрасный день чтобы Тошенька по-боттичеллиевски выпорхнула из ботанического сада. Вышла бы из затененного пространства на яркий свет, сощурилась и три раза чихнула от солнца.

Мечты. Там не было даже тени Антонии. Отсюда близко Швейцария, недалече и Франция, и вьются по тихим балкам и теснинам в горах тропы контрабандистов.

Если бы Тоша явилась в другом обличье, неожиданно вдруг состарившаяся, как бывает во сне, в фантастическом фильме, или прокаженная, или замужняя, или возненавидевшая, или поглупевшая, или ставшая фашисткой, или умалишенная, а хуже того — растолстевшая, или парализованная, или ставшая тенью, плоским черно-белым силуэтом где-нибудь на дальней стене, облаком среди облаков, — он бы взял ее любую, он бы понес ее с собой, в объятиях, на руках, поселил бы внутри души, окутал бы своей жизнью, обмечтал своими снами, впитал в себя, претворил в вино, выпил, съел. Рассосал, как сахар.