Читаем Цивилизация Просвещения полностью

Внешняя стабильность техники XVIII века как раз и составляет необходимое условие множителя роста. Ключевые технические новации базируются на ноу-хау англосаксонских экономистов. В пределе они составляют чистую прибыль; они предвосхищают и обусловливают подлинную перемену — переход к машинам, на начальном этапе требующий впечатляющего аскетизма в полном обновлении материальной базы производства. Восемнадцатый век, как оказалось, завершающий развитие «традиционной цивилизации», стал свидетелем множества «микроулучшений», трудноуловимых, но повлекших за собой существенное увеличение производительности труда. Следствием этого стало значительное улучшение материальных условий жизни. Оно коснулось в первую очередь средних слоев. Успех сочинений Руссо и Дидро свидетельствует об обращении к культурному досугу социальных слоев, объединяющих в масштабах Европы многие миллионы людей, получивших образование. В стороне остаются социальные низы — где-то 40, где-то 50 % населения. Материальное положение простых людей не ухудшается. Но, объективно говоря, это не означает, что XVIII век был менее суров к бедным. Отрыв в уровне жизни lower middle class[13] превратил огромное и трагическое, но великодушное общество бедных в сеть гетто. Понятие бедности утратило свое традиционное содержание. Изменился и словарь. Вчерашние бедные стали сегодняшними нищими. Обмирщенный аскетизм эпохи экономического роста заимствовал свои ценности у пуританства. Бедность — это неудача, ведь пути для продвижения наверх открыты лучшим. В 1798 году Мальтус сделал из этого радикальный вывод, отказав беднякам в нехитрых радостях плотской любви и плодоносном даре жизни. Мы вправе почувствовать за правосудием королевских бальи рост нищеты во Франции около 1770 года, мы можем также в полной мере осознать, насколько скромным был достаток простых людей. Разверзается пропасть, отделившая от процветающих наций добрую треть населения — будущих пассивных граждан, принесенных в жертву. Но для остальных, даже для большинства, пусть и незначительного, жителей Западной Европы эпоха Просвещения принесла на землю улыбку. Эта улыбка имеет важнейшее значение. Она служит доказательством успеха новых людей. Вольтер в поэме «Светский человек» описал продвижение от подобных ему Аруэ к званым ужинам эпохи регентства; «Энциклопедия» явилась в эпоху улыбок величайшего множества людей.

Жизнь по-прежнему столь же суровая, и все-таки для многих заметно менее тяжелая, более человечная. Более долгая. За вычетом некоторых деталей и исключений в XVII веке правда была весьма мрачной. Ожидаемая продолжительность жизни — 25 лет, один шанс из двух на то, чтобы дожить до двадцати, перспектива оказаться жертвой массовой резни. Выжившие платили коллективным переходом из долины смертной тени через эмоциональную пустыню.

И вот в XVIII веке намечается революция в уровне жизни — неоспоримое доказательство кардинальных перемен к лучшему. С 1700 по 1800 год было выиграно в среднем 10 лет. Вспомните рекорды долголетия британских джентри[14]. Лишних десять лет: срок взрослой жизни (а в социальном смысле только она и имеет значение) удвоился. Как оценить это изменение? Оно беспрецедентно. Оно влечет за собой все остальные. Прежде всего — революцию в отношении к детству. Отныне жизнь не сводится к одной только сухой вероятности. Теперь возможно бороться и, ценой усилий и заботы, помочь ребенку достичь зрелого возраста. И вновь тон задает британская аристократия. Лорды и гранд-дамы посвящают себя воспитанию. На начальном этапе любимый и хорошо образованный ребенок перестает быть редкостью. Радикальные изменения в воспитании и в повышении значимости детства стали в первую очередь следствием больших шансов в борьбе против смерти. С 1730-х годов в некоторых наиболее продвинутых общественных группах битва за ребенка становится оправданной. И эта битва превращает начальный успех в победу.

С 1700 по 1800 год происходят существенные изменения в отношении к смерти; традиция отдельного проживания каждой семейной пары, давно сложившаяся в Англии, утверждается и на континенте. Семья как супружество окончательно изгоняет семью как род или «братство». И при этом в 10–15 % случаев три поколения живут вместе: несомненная польза для воспитания, которой не следует пренебрегать. Бабушка и незамужняя тетка (не будем забывать, что число давших обет безбрачия растет) вносят свой вклад в великое дело века.