Читаем Цицианов полностью

В переписке с царем Соломоном Цицианов избрал следующую линию поведения: он открыто демонстрировал понимание подоплеки действий правителя Имеретии, указывал ему на нарушения буквы и духа имевшихся договоренностей, предупреждал о возможных последствиях его коварных и необдуманных поступков, при этом используя выражения, не позволявшие обвинять его в невежливости. Примером может послужить его письмо от 12 ноября 1804 года: «Сколь не скрытны дела вашего величества, но мне известно, что царевич Константин прибыл в Имеретию, с вами виделся и пребывает там с согласия вашего. Я не знаю, почто такая тайна; слышу, что вы усыновили; кто же бы вам запретил то сделать торжественно и публично? Государю Императору всеконечно оное было бы приятно, ибо Он не для чего иного вас принял в подданство, как для собственного вашего блага, покровительствуя единоверцам; следовательно, поступая против Его воли, и грешно и вредно будет для вашего величества. Ниже в письме своем ваше величество писать изволите, что для Лечгума вы вошли в подданство Всероссийское; извольте приказать прочесть пункты и увидите, что оно оставлено до разрешения Его императорского величества; следовательно нетерпение в ожидании Высочайшего разрешения есть недоверенность нимало неприличная от вашего величества при самом начале вашего подданства к наисправедливейшему из государей.

Потом в доказательство своей верности упоминать изволите, "что вы получили стыд во всей Азии для верности к России, ибо привозившего ко мне фирман Баба-хана и посланника дяди моего Александра отправили в Тифлис", — изражение ни с саном вашим, ни с верноподданнической должностью, ни с самим долгом по присяге несогласное и неприличное, как будто стыдно вашему величеству быть для верности России врагом врагу ее и врагу Христа, в коего исповедуете, то есть Баба-хану; что относится до дядей ваших, то и их должны вы признать и почитать врагами России, ибо Александр пять раз воюет против войск всемилостивейшего нашего государя, и Юлон бунтовал народ против Его величества же правления, — следовательно, и оба суть враги России, а вам, яко верноподданному, должно всех врагов России почитать своими врагами, без чего верность на устах, а не на деле походила бы на лезгинскую верность.

Наконец, изволите говорить, что князь Дадиани волею Божиею скончался, а по слуху, до меня дошедшему, сей достойнейший муж и верноподданническое усердие России доказавший владетельный князь скончался волею не Божьей, а демонским наваждением, то есть отравлен ядом; я приказал отыскивать виновных, которые без примерного наказания не останутся, буде донесение мне справедливо.

Вот все, что хотел я — не в виде генерала, а на праве родного брата — вашему величеству донесть.

За сим донесу вашему величеству, что, усмиряя, наказав и покоряя мтиулетинцев, я приехал в здешнее место то же делать с осетинцами и, несмотря на грязь по колено, на снег и дожди, войско с пушками за мною следует везде карать бунтующих против власти, высочайше учрежденной…

Весьма сожалея, что ни дорога, ни дела мои здешние не позволяют мне сей осени быть в Кутаисе и иметь честь видеться с вашим величеством, отлагаю сие удовольствие до весны; между тем надеюсь, что ваше величество возымели попечение о помещении части полка, пришедшего уже к берегам Мингрелии и ожидающего как другую половину полка, так и артиллерию»[840].

Не зная контекст этого послания, можно было бы подумать о противоречивости высказываний генерала: в походе против осетин грязь ему не мешала передвигаться, а для визита в Кутаис стала преградой. Но Цицианов знал, что писал. В первом случае Соломон должен был понять, что при необходимости русские солдаты проникнут в любую труднодоступную точку Кавказа; во втором — главнокомандующий, по сути, обещал ему явиться весной не с малым конвоем, а с внушительным отрядом, который станет большой помехой для политических интриг, направленных вразрез с российской политикой в данном регионе.

Литвинов рапортовал Цицианову 18 ноября 1804 года о том, что Соломон опасается ввода русского батальона в Кутаис до такой степени, что собирается со всем своим семейством удалиться из города. Глава Имеретии соглашался на размещение большого гарнизона только после того, как из России вернется его посольство. Такое условие очень настораживало, поскольку царь явно рассматривал своих «депутатов» как заложников, и их освобождение в связи с окончанием миссии развязывало ему руки[841].