На городском кладбище он сорвал с себя одежду и старательно превратил ее в лохмотья, облачившись в них, он щедро посыпал себя пылью. От обуви пришлось отказаться совсем. Шевалье прошелся босиком по лужам и ноги покрылись толстой грязной коркой. Труднее всего пришлось, как ни странно, с деньгами. Не исключено, что эти шакалы у ворот захотят обыскать и прокаженного, их не может не удивить наличие у него кошелька с полутысячей цехинов. Деньги пришлось выбросить, кроме дюжины самых мелких монет — надо все же, чтобы стражникам досталось хоть что-нибудь, иначе они могут осерчать. Шевалье спрятал под треснувшей каменной плитою столь обременительное золото, повесил на шею медный колокольчик, купленный в лавке у порта, и побрел к воротам. Ему не пришлось ждать в огромной толпе скопившейся там. Звук маленького колокольчика раздвигал толпу не хуже боевого слона.

Стражники его все же обыскали, брезгливо морщась, нашли монеты и бросили их в горевший тут же костерок для уничтожения заразы. Де Труа попробовал возмущаться, крича проклятия по-арабски и арамейски, пока не получил удар меж лопаток тупым концом копья. С этою печатью он, счастливый, покинул город Яффу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ТОФЕТ

По преданию, во время возведения храма Соломонова сюда свозился строительный мусор. С тех пор всегда, при всех династиях и при всех завоевателях, Тофет служил свалкою Иерусалима. И при Хасмонеях, и при Ироде, и при Пилате. Город разрушал Навуходоносор и уводил жителей в плен, но свалка оставалась на своем месте. Город сжигал Тит, свалка переживала чудовищный пожар и презирала усилия и неистовство врагов города. Тот кто начинал отстраивать Иерусалим заново брал точкою отсчета Тофет.

Испокон веку, может быть, тоже с тех легендарных соломоновых времен, здесь жило какое-то особенное племя. Оно могло существовать только здесь, в атмосфере непреходящих миазмов, в окружении разлагающегося вещества. Тутошние люди, как дельфины, выброшенные на берег, не могли долго дышать чистым воздухом, им требовалась среда более плотная. В город они наведывались лишь затем, чтобы украсть чего-нибудь. В Тофете они рождались и умирали. Низкорослое племя с ломкими черными волосами. Их никто не трогал, ибо бороться с ними было все равно, что бороться с навозными червями. Жили они большими семьями, напоминающими стаи. Они нередко враждовали между собой. Месторасположение этих стай можно было определить по вечно курящимся дымкам от огня поддерживаемого в очагах. Очаги эти служили не только бытовым целям, но и являлись центрами какого-то смутного огнепоклонничества. Вероятно люди эти скоро выродились бы до животного состояния, не живи они рядом с таким большим, богатым и многообразным городом, помимо своих многочисленных и очень сложных отбросов он поставлял им еще нечто, был предметом ненависти, интереса, страха и уважения.

Добравшись до Иерусалима, де Труа обосновался в Тофете, сколотил себе нечто вроде хижины из гнилых досок. Стоял на дворе сентябрь, время теплое, так, что можно было обходиться без огня. Де Труа не хотел привлекать к себе ни внимание орденских шпионов, ни интерес местных жителей. Несмотря на свою невоинственность, чужаков они не любили, а с городскими нищими так и вообще враждовали, полагая что место тех на задворках королевского дворца.

Несколько дней шевалье пролежал в своем укрытии, раздумывая над планом дальнейших своих действий. Строго говоря, в плане этом был всего лишь один пункт, надо было каким-то образом попасть в город. Иерусалим, казалось бы, не Яффа, затеряться здесь намного легче, но, с другой стороны, и количество любопытных глаз здесь намного больше. Брат Гийом наверняка принял во внимание тот факт, что шевалье де Труа не удалось поймать в Яффе, оценил его изворотливость, а может быть даже и вычислил его замысел. Это тоже не исключено. Но если так, то город наводнен шпионами, а дворец великого магистра находится под особым круглосуточным наблюдением.

Примерно на пятый день де Труа ощутил, что его присутствие начинает нервировать жителей Тофета. По крайней мере членов ближайшей к нему стаи. Он то и дело ловил на себе взгляды быстрых детских глаз из-за какой-нибудь кучи мусора. Дети лихо передвигались по этим нагромождениям на четвереньках, умело прятались и замирали как ящерицы. Иногда они подбирались так близко, что он слышал, как они шушукаются и хихикают.

На рассвете де Труа пробирался к тому месту, где появлялись повозки, груженые новыми порциями нечистот и мусора. Он надеялся, что сможет договориться с кем-нибудь из возчиков, чтобы они передали некую весточку в город. Но скоро отказался от этой идеи. Во-первых, было неизвестно, здесь ли сейчас великий магистр, и каким образом обыкновенный золотарь убедит тамплиерскую охрану, чтобы она пропустила его к графу де Ридфору. Да и почему этот золотарь согласится выполнить такую подозрительную просьбу, ведь заплатить ему де Труа было нечем.