Читаем Цитадель полностью

Но странные происходят вещи. Актер, играющий роль короля, непостижимым образом на какую-то, может быть ничтожную часть, сам становится королем. А актер, играющий эту роль постоянно, все время носит в себе каплю королевского превосходства. Нечто подобное случилось с Бонифацием, игравшим Бодуэна. Незаметно для следивших за ним глаз тамплиерского капитула, на очень небольшую часть своего "я", он стал настоящим монархом. В нем завелось то, что могло оскорбиться.

Ставленники Храма, наводнившие во дворце, все должности от мажордома, до повара, хотя и не были посвящены в его тайну, видели в нем просто орденскую марионетку. Они знали, как обращается с Бодуэном великий магистр и прочие высшие чины и невольно заражались таким же к нему отношением.

Но Бонифаций-Бодуэн, готовый выслушивать стратегические поучения от первых лиц ордена, с большим трудом терпел выходки своих камердинеров и лакеев. И однажды случилось следующее. Латинский секретарь короля, доведя до сведения его величества последние пожелания великого прецептора иерусалимской области о сокращении цивильного листа, — то есть денег, издерживаемых на содержание двора, — позволил себе некое, слишком уж неуважительное замечание. Он спросил, повторить ли ему сказанное или "его величество напряжется и постарается все понять с первого раза? " В душе короля что-то повернулось, он как бы очнулся от некоего сна. Хлопнул в ладони и явились два стражника. Они тамплиерами не были. Даже не знали, что тамплиером является секретарь.

— Повесить, — спокойно приказал король.

— Кого? — удивились стражники, они не привыкли к подобного рода королевским приказам.

— Кого? — спросил также и секретарь, впрочем уже начавший догадываться, о ком идет речь.

— Его, — показал король на ошалевшего тамплиера, — и немедленно.

Тот упирался, орал, плевался, умолял, угрожал требовал, чтобы доложили графу де Торрожу, но все это было напрасно. Очень скоро он висел во внутреннем дворе с высунутым языком, словно демонстрируя, за что именно наказан.

Понятно, что его величество призвали объясниться. Он нашел, что сказать. Заявил, что фамильярный пренебрежительный тон, который взяли многие из орденских служителей в отношении его особы, ставит под угрозу разоблачения все предприятие. Во многих душах уже посеяны зерна сомнения. Злополучный этот секретарь позволил себе в присутствии третьих лиц такие выражения, что только немедленная виселица могла спасти престиж царствования.

Одним словом, великий магистр вынужден был принять объяснения, в самом деле — не менять же короля за то, что он наказал зарвавшегося секретаря. Граф де Торрож лучше, чем кто-либо другой, знал эту особенность тамплиеров — ни в чем не знать меры, никакие границы приличий не считались для рыцарей Храма Соломонова святыми.

С этого эпизода и начался постепенный, сначала почти незаметный, дрейф его королевского величества от берега Бонифация к берегу Бодуэна. Король не делал резких движений, он не бросился вешать всех подряд попадающихся на территории дворца тамплиеров, переодетых поварами и постельничими. Он просто стал окружать себя людьми, которые должны были быть верны ему лично. Еще раз произошла смена прислуги и кухонных рабочих, он хотел уменьшить риск быть отравленным по команде извне. Он увеличил плату дворцовым стражникам и сделал так, чтобы они знали, что получают деньги именно по его волеизъявлению. И так далее, и тому подобное. По поводу каждого такого мелкого своеволия у него бывали объяснения с чинам орденского капитула и тогда ему приходилось отступать, но чаще всего начинания и выдумки приживались. Очень скоро Бодуэн мог сказать себе, что о крайней мере, в своем дворце он является хозяином. Пусть мало кто его любит, но зато все от него зависят.

Но радость его была не только тихой, но и очень недолгой. Вскоре он понял, что недооценил орден. Уйдя от мелкой повседневной возни и препирательств с ним по поводу каждого банщика, капитул перенес свои усилия в другую плоскость. Тамплиеры просто-напросто купили всех «людей короля». Богатства ордена, в бессчетное число раз превосходили возможности королевской казны. И если стражник получал из королевских рук четыре бизанта, то рука ордена могла отсыпать и отсыпала ему двенадцать.

Когда король это понял, то впал в многомесячную депрессию. Ничто и никто не мог его разубедить в том, что бороться с храмовниками бесполезно.

Наученные неприятным опытом, тамплиеры теперь не допускали никаких унижающих венценосное достоинство выходок. Но от того, что вели они себя благопристойно и сдержано, власть их казалась еще более неодолимой, а коварство изощренным до степеней дьявольских.

Д'Амьен сумел проникнуть в кабинет короля и в его душу в тот момент, когда тот, в переносном смысле, валялся на самом дне своего отчаяния, не имея сил оттуда выбраться, и, не имея желания такие силы приобрести. Но великий провизор проявил себя великим психологом и еще раз доказал, что недаром Госпиталь возник раньше Храма. Его мудрость исконнее.