Читаем Цирцея полностью

Слышно было, как за стеной ходят старики, шуршат газетами, говорят о чем-то, не умолкая. В тот вечер, хоть и пол-одиннадцатого, им не хотелось спать и они негромко переговаривались. Делия снова села к пианино и словно с каким-то упрямством начала играть бесконечные креольские вальсы, каждый из которых повторялся "da capo al fine", с затейливыми пассажами, пусть несколько пошловатыми, но приводившими Марио в восторг, и она играла, пока старики не пришли пожелать им спокойной ночи и чтобы они не засиживались, потому что теперь он, Марио, как член семьи, должен заботиться о Делии и следить, чтобы она не полуночничала. Наконец они ушли, словно нехотя, но уже совсем засыпая, и ночь жарко задышала во входную дверь и окно залы. Марио захотелось холодной воды, и он пошел на кухню, хотя Делия сама хотела принести ему и немного встревожилась. Когда он вернулся, Делия стояла у окна, глядя на пустынную улицу, по которой раньше, вот так же вечером, уходили от нее Гектор и Роло. Как бы лунный отсвет лежал на полу у ног Делии, на мельхиоровой розетке, которую Делия держала в руках, как еще одну, маленькую луну. Она не хотела, чтобы он пробовал при стариках, пусть поймет, как надоели ей их упреки, они всегда считали, что она злоупотребляет добротой Марио, уговаривая его попробовать новые конфеты, нет, конечно, если он не хочет, но она никому так не доверяет, как ему, а старики просто неспособны оценить необычный вкус. Словно умоляя, протягивала она ему конфету, но теперь Марио понимал затаенное желание, звучавшее в ее голосе, все вокруг вдруг стало светло и ясно, но не от лунного света и даже не от слов Делии. Поставив полный стакан на пианино (он так и не пил на кухне), он взял двумя пальцами конфету, а Делия стояла рядом в ожидании приговора, и дыхание ее было тяжелым, словно все зависело от этой минуты, она молчала, но лицо ее было напряженно-выжидательным, глаза широко раскрылись - или то была вина освещения, - а по телу пробегала дрожь, она задыхалась, да, почти задыхалась, когда Марио подносил ко рту конфету, делая вид, что хочет откусить, опускал руку, и Делия стонала, словно кто-то неожиданно мешал ей достичь высшей точки блаженства. Слегка сжимая конфету с боков свободной рукой, он не спускал глаз с Делии, лицо которой белое как снег, как маска Пьеро, отвратительно кривилось в полутьме. Пальцы разломили конфету напополам. Лунный свет отвесно упал на белесое тельце таракана, голое, без кожицы, а вокруг, смешанные с мятой и марципаном, лежали кусочки ножек и крыльев, посыпанные мелко истолченным панцирем.

Он швырнул остатки конфеты ей в лицо, и Делия зарыдала, закрыв лицо руками, задыхаясь от сотрясающей все ее тело икоты, и рыдания ее становились все надрывней, как в ту ночь, когда погиб Роло, и тогда пальцы Марио сжали ее горло, словно чтобы защитить ее от ужаса, рвущегося из груди, от утробных жалобных всхлипов, от судорог смеха, нет, он хотел только, чтобы она замолчала, и сжимал пальцы все сильнее, только чтобы она замолчала, ведь девица сверху уже, наверное, слушает, замирая от удовольствия, так что надо было заставить ее замолчать во что бы то ни стало. Из-за его спины, с кухни, где он нашел кота с воткнутыми в глаза щепками, ползущего из последних сил, чтобы все же умереть в доме, доносилось дыхание проснувшихся стариков Маньяра, которые прятались в столовой, чтобы подслушивать, он был уверен, что Маньяра все слышали и сейчас там, за дверью, в темноте столовой, прислушиваются к тому, как он хочет заставить замолчать Делию. Он ослабил хватку, и Делия упала на диван, скрюченная, с посиневшим лицом, но живая. Он слышал, как тяжело дышат за дверью старики, ему было так жаль их: из-за самой Делии, из-за того, что он еще раз оставляет их с нею, живой. Он уходил и оставлял их с ней - как Гектор, как Роло. Ему было очень жаль стариков Маньяра, которые сидели, притихнув, там, в темноте, и ждали, что он - или все равно кто - заставит умолкнуть плачущую Делию, оборвет этот ее плач.