Хотя я и полагал, что ты ничего не сделаешь необдуманно, ничего не сделаешь неразумно, тем не менее, взволнованный людской молвой, я нашел, что мне следует написать тебе и, во имя нашего взаимного расположения, просить, когда дело уже близко к окончанию, не выезжать никуда из тех мест, куда ты, даже когда события не начинались, не счел должным выехать. Ибо ты и нанесешь тяжкую обиду дружбе и дурно позаботишься о самом себе, если покажется, что ты непокорен судьбе (ведь все, по-видимому, случилось чрезвычайно благоприятно для меня, чрезвычайно неудачно для них) и не присоединился к делу (ведь оно было таким же тогда, когда ты решил быть вдали от их замыслов), но осудил какой-либо мой поступок; с твоей стороны ничего более тяжелого для меня не может случиться. По праву дружбы между нами прошу тебя этого не делать.

Что, наконец, более подобает честному и мирному мужу и честному гражданину, как не быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые, хотя и одобряли это, но вследствие опасности не могли этому следовать; ты же, на основании несомненного свидетельства моей жизни и уверенности в дружбе, не найдешь ничего ни более безопасного, ни более почетного, нежели быть вдали от всякой борьбы. В пятнадцатый день до майских календ, в походе».[120]

Все эти настояния не имели успеха: в начале июня Цицерон покинул Кумы и 7-го числа писал из гавани Кайеты своей жене Теренции, что сильнейшая рвота желчью положила конец недомоганию, удерживавшему его на суше, и что он просит ее совершить благоговейно и в чистоте, как ей это присуще, жертвоприношение Аполлону и Эскулапу.

Как же он боялся скомпрометировать себя, этот бедный Цицерон! Даже перед богами, поскольку он уже не отделял Аполлона от Эскулапа, как не отделял Цезаря от Помпея.

Первые вести, которые получают от него после этого письма, приходят из Эпира и датированы февралем 706 года от основания Рима, 48 года до Рождества Христова.

Цицерон вступил в шестидесятый год своей жизни.

LIX

Последуем же за Цезарем в Испанию; будьте покойны, одной или двух глав нам хватит на всю эту войну; кампания и вправду была недолгой.

Длилась она, полагаю, месяца полтора.

Цезарь начал с того, что перешел Альпы.

Тот самый Домиций Агенобарб, который хотел отравиться в Корфинии и которому Цезарь сохранил жизнь и предоставил свободу действий, поспешил присоединиться к Помпею, как Цезарь и предвидел в письме к Цицерону.

Затем он собрал флотилию из семи гребных судов, посадил на них своих рабов, вольноотпущенников и арендаторов, набранных в его поместьях, и пустился вместе с ними в плавание к Марселю.

Помпей, со своей стороны, прежде чем покинуть Рим, отправил домой, к их семьям, нескольких юношей-марсельцев, под его покровительством завершавших в Риме свое образование, и поручил им сказать родителям, что он просит их не забывать об обязательствах, которые они имеют по отношению к нему, и не отдавать предпочтение новым благодеяниям перед прежними.

Два этих обстоятельства сделали Марсель враждебным Цезарю городом.

Кроме того, Марсель впустил в свои стены окрестных горцев, создал огромные склады хлеба, свезенного из соседних местностей и крепостей, устроил мастерские для ковки оружия, занялся починкой кораблей, ремонтом крепостных стен и, наконец, запер перед Цезарем свои ворота.

У Цезаря не было времени на осаду.

Он вызывает к себе пятнадцать самых влиятельных жителей города, заклинает их не объявлять ему войну первыми и призывает последовать примеру Италии, которая не только покорилась ему, но и приняла его сторону.

По его словам, он будет ждать их ответа.