То славное время, кто его подарил? Да не оскудеет рука дающего? Она таки оскудела. Но нельзя же было тогда еще жить в предчувствии этого. «Можно», — говорила комсорг, староста и кто-то там еще, умненькая толстушка Людочка, Людмила Рихардовна и, сурово посверкивая суровыми глазками, все тогдашние годы, в девятых и десятых классах, прибавляла для упирающихся (для Виктора): «Можно и нужно». А он весело, отчаянно не верил и кинулся искать опровержения в этих улицах и переулках между кольцом А и кольцом Б, и наткнулся однажды, в антракте между отделениями в Большом зале Консерватории, на Юрку Гончарова, и дальше они пошли вместе, и он привел Юрку на вечер в Институт, и там Гончаров нашел себе жену, что сделало для него на какое-то время неактуальным напряженное внимание к старомосковской архитектуре. А теперь, в ночи, этот Юрка Гончаров рвется в закрытые двери бывшего кафе «У Оксаны» и громко вопит (эка его, не умеет вести себя по-мужски): «Мы проиграли, мы проиграли!» — «А кто выиграл? — спокойно осведомляется неревнивая старомосковская архитектура, коей рупором на этот раз послужил Димка Хмылов. — Уж не Людмила ли Рихардовна выиграла?»

Карданов не согласен был с таким эпилогом, он и сам когда-то, в седьмом, что ли, классе, был председателем совета отряда, и среди козырей Людочки не могло быть упрека в том, что он отрывался от масс. Прекрасно себя он чувствовал с этими массами на стадионе ли, в классе, на армейских ли сборах, или в секторе научно-технической информации. Его любили везде, он не был только маминым любимчиком, а любовь — не авторитет, ее заслужить нельзя, она или есть или ее нет.

Но он не использовал этой любви, не считал, что ее можно или нужно использовать, чем и заслужил презрение мадам Людочки, презрение, замешенное на страхе: ведь всегда опасаются тех, кто невольно задевает аксиомы, задевает просто потому, что не замечает, не верит в их якобы материальную твердость.

И если теперь начать, помолясь, третью жизнь, то кто же останется подбивать счеты? Ведь если отдать это на откуп Людмиле Рихардовне, она-то уж быстренько выстроит всех по ранжиру, и тогда уж ни шагу из строя. И в конце шеренги она поставит, разумеется, Кюстрина, вполне небрежно и уверенно, даже если и не знает о его существовании, что будет, впрочем, самому маэстро глубоко безразлично, он-то уж вне досягаемости, его не достанешь, даже если откажешь ему в праве на существование. И наверное — именно теперь, в этот самый момент, Витя начал об этом догадываться, — Кюстрин подразумевал, что имеется где-то в мире такая вот  Л ю д о ч к а  и что, стоит ему внести в свое обиталище даже самую дешевенькую мебелишку, стоит сделать наималейшее хватательное движение, как тут же он станет доступным всяческим попыткам ранжирования, в результате любой из которых место ему в конце. И единственным шансом для него оставалось — не участвовать в ней совсем.

Ну, значит, так: Кюстрина она, конечно, задвинет в конец. Засунет на дно. Чтобы не видно было и не высовывался. А дальше — быстро распределит и остальных. В ее тщательно продуманной шеренге найдется место и для сомнительных личностей вроде него самого, с аккуратной жестяной биркой: вольный художник. (А какой он, к черту, художник? И какой уж там вольный?) А Юрий Андреевич Гончаров, разумеется, будет проходить всего лишь по графе: стандартный кандидат наук. Во всем этом не было клеветы (ведь Людмила Рихардовна если что строила, то не на песке). И вообще Карданов вовсе не был против логичности и упорядоченности. Но нельзя же давать разгуляться  и м  с такой силой?

Ведь если  о н и  только и правы, купи себе подробную карту центра Москвы и изучи ее за полчаса. И незачем ходить тут пешком десятки лет, все равно ничего не обнаружишь сверх того, что обозначено в плане.

XXXIII