Читаем Центр полностью

Поэтому и страшновато ему сделалось, когда неделю назад пошел он к Людмиле Рихардовне. Как будто на площадь жену свою вывел. Да нет, не на площадь, это бы она вынесла, а за руку по холодным ступеням повлек под толстенные, тысячелетние своды, в обширную, наполненную гулом от срывающихся где-то капель палату, посередине которой стоит длинный, грубоструганый дубовый стол.

А за дальним концом стола, в коричнево-золотистых, лаково-лимонных тонах подсвеченная, сидит на стуле с невообразимо высокой, резного дерева спинкой Людмила Рихардовна.

— Ваш муж хочет погибнуть, — говорит она неестественно-надменным скрипучим голосом. — Мы рассмотрели его дело. Это легко. Вы не умеете делать жизнь. Не привили ему вкуса к трудному. Он может выполнять свои обязанности только из-под палки. Плебей.

А по правую и левую руку от нее сидят Додик и полная женщина с оплывшим, равнодушно круглым лицом, равнодушно и крепко держащая на руках заносчиво посверкивающего жгучими глазенками бутуза, имеющего смешанное подданство.

Катя вроде бы хотела отступить и потянула мужа за руку. Но он стоял твердо, и она снова приблизилась к нему, и вот уже они стояли плечом к плечу, нога к ноге, а его правое и ее левое бедра сжимали их опущенные, переплетенные ладони.

— Я ему говорила, — продолжала Людмила Рихардовна, — еще тогда, в школе, что он из  н а ш и х. Но он женился на тебе, а не на Грановской. Его жена должна сидеть дома или работать младшим научным в академической системе, что одно и то же. Твой муж захотел погибнуть под забором, но он для этого слишком бездарен. На такой финал имеет право только непризнанный гений. А он даже не нобелевский лауреат по физике. Подойдите ближе.

Они сделали два шага вперед и остановились вплотную к столу. Додик приглушенно хихикал и подмигивал Барсовой, которая, впрочем, не обращала на него внимания, а все смотрела вперед и вверх, поверх голов двух людей, стоящих у противоположного края стола. Бутуз запустил пухлую ручонку под вырез ее ворота и, вытащив оттуда сверкающий шар из цветного стекла, протянул его к столу по направлению к Гончарову. Шар докатился точно до середины стола и застыл в центре.

— Там документы, — небрежно указала на шар маленькая женщина, сидящая на высоком стуле с невообразимо высокой спинкой. — Мы, женщины, должны помогать друг другу, не так ли? — продолжала она, впиваясь в Катю взглядом, который яснее ясного говорил, что помощи не избежать, что переговоры — это только фикция, а об условиях предложения и о том, принимать ли его, тебя и не спросят, твой муж физик, но он даже не нобелевский лауреат, поэтому попробуем по-другому. Карданов передаст ему свои математические способности, с рук на руки, Додик и Барсова, — кивнула она направо и налево, — проследят, чтобы все было оформлено как полагается. Карданову они все равно ни к чему, пусть вернется к игре на фортепьяно, у него получалось. За два года дошел до двухголосных инвенций Баха, но вынужден был прекратить занятия, потому что у него болели мышцы спины, между лопатками, а избавиться от закрепощенности он не умел. Но Додик брал уроки у азиатских массажистов, и взамен на математические способности он избавит Карданова от болей между лопатками.

Катя изредка взглядывала на Юру и, ничего не говоря, быстро отводила глаза, кусая губы, снова смотрела прямо перед собой, на шар в центре стола, на троицу, восседавшую по ту сторону, на капли, срывающиеся с каменных, уходящих в темноту сводов. Ее ладонь, Юра это чувствовал, горела, рука напряглась, а плечи — по контрасту — были безвольно опущены. Она поддавалась.