Амилле становится жутко. Она хочет отвести взгляд от странного сосуда, похожего на уродливую бескрылую птицу, лежащую на спине… и не может. Бутыль медленно приближается, увеличиваясь в размерах. Вот уже заметны крошечные значки, выцарапанные на блестящей поверхности… Под толщей темного стекла что-то мерцает, и это страшнее всего.

«Амилла, ты что тут делаешь?»

«Ох, отец… я только хотела вам напомнить… Мы можем выйти в коридор? Совсем ненадолго. Простите, магистр Анволд».

Поток воспоминаний прервался неожиданно, что девушке показалось, будто какая-то сила швырнула ее в кресло. Голова пошла кругом. Пламя светильников было таким ярким, что глазам делалось больно.

Потом холодная сухая рука отца Браама коснулась лба Амиллы, и все прошло.

— Очень хорошо, — голос епископа Коота звучал спокойно, словно ничего не произошло, даже слишком спокойно. — Благодарю за помощь, отец Фенор проводит вас в ваши покои. Однако, вполне возможно, что нам вскоре придется встретиться еще раз, и вместе побеседовать с магистром Анволдом.

Его светлейшество дождался, когда за принцессой закроется дверь, и произнес так же спокойно и мягко:

— Отец Браам, я бы очень хотел увидеть досье магистра Анволда, причем в самое ближайшее время.

Однако носатый инквизитор вздрогнул и подумал, что ни за какие сокровища земли и небес не согласился бы поменяться местами с Анволдом. Ни за какие…

Глава третья Как допрашивает Инквизиция (продолжение)

«Отец мудрости Кфартум аль-Кан советовал строить словесную часть заклятья в форме стиха. Он полагал, что ритмическая структура создает еще один пласт, способный придать магической формуле особую силу. Недаром его „Наставления вступающему на путь познания“ — это поэма-притча, чтение которой может доставить немало наслаждения даже непосвященному. Однако в ней же великий учитель всех магистров Тоа-Дана предупреждает, что неверно выбранный стихотворный размер может не только усилить, но и разрушить заклинание… .»

Анволд перестал писать и опустил веки. Сторонний человек, случайно оказавшийся в комнате, мог бы подумать: за долгие годы глаза магистра насмотрелись на этот мир, и теперь их утомляет даже быстрый бег строчек по пергаменту.

Но маг был вовсе не так стар, как могло показаться. И глаза у него не уставали, даже просиди он над свитками трое суток напролет — достаточно воспользоваться несложным заклинанием, известным даже ученикам, не покинувшим стены Аль-Джамии.

Усталость придет позже. Когда голосок, пока еще еле слышный и то и дело стихающий в сознании, превратится в зловещий шепот, в сбивчивое бормотание, когда начнет срываться в судорожное рыдание, в истошные вопли… и лишь воля магистра Тоа-Дана, что крепче гномьей стали, сможет заставить его смолкнуть хоть ненадолго.

Пока же Анволд опустил веки, чтобы разобрать, что говорит голос его тревоги.

Услышать. Выслушать. А потом успокоить.

Успокоить, чтобы этих слов не услышал никто — кроме него самого, Анволда Гудхайда. Потому что в этом дворце даже у стен есть уши. Уши, способные слышать неслышимое.

Но те, кому принадлежат эти уши, глаза, пальцы — не всемогущи. Сильны, очень сильны. Но можно ли всерьез говорить о силе, если за плечами не стоит тысячелетний опыт величайшего из магических орденов Лаара? Единственного ордена, создавшего магическую школу, где год за годом отбирают и шлифуют жемчужины сокровенного знания? Ордена, из которого вышли Ай-Рубан и благословенный «Целитель Сеггера» Хорет аль-Раа, спасший Лаар от болотного мора? Единственного ордена, адепты которого осмелились прикоснуться к тайнам Темного искусства? Разве пошли бы они на подобный шаг, если бы мощь их знания не защищала их, подобно тому, как пропитанное снадобьями одеяние и заклинания защищают врача, препарирующего труп прокаженного?

Он знал, что люди, вспугнувшие его незримого сторожа, уже стоят за дверью. Они спокойны, непроницаемо спокойны. Но и он уже успокоился. Не за несколько ударов сердца до того, как они смогли бы это почувствовать, понять, что он давно ждет их. Гораздо раньше.