Читаем Целое лето полностью

Они ждали меня летом, как я и обещал, но летом я загремел в госпиталь — из ноги полез осколок. Пришлось встречу переносить, потом ещё раз переносить…

И вот, почти как у Высоцкого: «кругом пятьсот…»

Где-то совсем рядом рухнуло дерево, не выдержав ледяной тяжести.

— От наломало-то кедры́, — сказал Веник от печки. — Ничо, Лёха, прорвёмся-то. Така хмарь не вдолги стоит, не бойсь. День-два погодим-ка, так и пойдём. Ну ли чо ли…

— Нормально, — сказал я. — Мы ведь не торопимся. И голодная смерть нам не грозит…

— Бу́тера завались, — кивнул Веник. — А то пару петель поставим, зайцы вон жирны каки.

— Можно, — сказал я.

— Ну от и кашка-то подошла, — сказал Веник, ставя кастрюлю в нутро старого полушубка и прикрывая сверху полой. — Час на дозрев. Наливай, чо.

Я выудил из-под стола литровую пластиковую бутыль. Хоть тара была и непрезентабельна — из соображений экономии веса, — но сам коньяк заслуживал серьёзных похвал. То есть я знаю снобов, которые к нему и не притронулись бы, поскольку не «Хеннесси» (а я, кстати говоря, так и не понял до сих пор, что они такого находят в этом питьевом парфюме) — зато я сам, собственной рукой, не один раз похлопывал по донцу бочку, в котором сия замечательная жидкость выдерживалась. А главное, это получается такой отдалённый привет от Сура…

Сур застрелился в семьдесят третьем, осенью. Где-то за месяц до своего юбилея. У него нашли запущенный рак лёгких (а ему-то просто казалось, что это потихоньку возвращается его старая астма) — и он решил не мучить себя и родных. Возможно, если бы он дал подсадить себе Мыслящего, то всё было бы иначе — но Сур упёрся и поступил по-своему. Если честно, я не знаю до конца, что там было. Может быть, комитетчики настаивали… Они могли.

На поминках по Суру мы собрались все вместе в последний раз: я, Валерка Краснобровкин, Степан, Севка, Маша, Юра Нефёдов — он тогда, во время вторжения, сумел захватить десантника и несколько часов удерживать в себе; за это время он узнал о Пути столько всего, что потом с год пересказывал это учёным… Хоронить Сура увезли в Армению, приезжали его брат, бывшая жена и сын Армен; собственно, это у него теперь маленький коньячный заводик, где он делает коньяк в основном для своих и так, чуть-чуть, на продажу. Когда мне становится совсем невмоготу, я звоню Армену и напрашиваюсь к нему в гости…

Я уже на восемь лет старше Сура. Как-то вот так получилось. Само собой.

Бокалы у Веника поразительные — хрусталь с синеватым оттенком и очень тонкой гранью. Откуда они тут взялись, он не помнит. Были всегда. Ну… до революции тут было много золотых приисков, были чуть пониже по реке и богатые сёла — с церквями, трактирами, школами, весёлыми домами… Наверное, с тех пор и сохранились. Дома и дороги тайга сожрала — бокалы хрустальные остались.

Я налил по половинке, и аромат коньяка тут же перекрыл и аромат копчёного ленка, и аромат гречневой каши с монгольской тушёнкой — кстати, самой вкусной тушёнкой в мире, если кто не знает.

— С днюхой, чо, — сказал Веник, топыря ноздри. — Расти большой и дошлый. Скоко тебе стукнуло-то?

— Пятьдесят восемь.

— Пацан ишшо. Вон, деду Роману за девяносто, и чо? Женился, ёба. А ты все один-то? Не ве́ртнулась?

Я помотал головой.

— Ну и… А-ах! Где ты такой душной берёшь-ка?

— В Армении. Можно сказать, под самой горой Арарат.

— Не был, ёба. Хорошо там?

— По-всякому. Люди хорошие… но летом жарко до невозможности. Глазки вылезают. Не всякую баню так натопишь.

— Живут люди… — завистливо сказал Веник, допил, аккуратно закусил брюшком ленка, покрутил головой и кивнул: давай ещё.

И вот так аккуратненько, без фанатизма, мы с ним опустошили литровую бутылку на две трети, когда вдруг подали голос лайки.

Лайка, нормальная охотничья лайка — не пустобрёх. Без дела вы от неё неделями ни звука не услышите. А когда начинает лаять — хозяин понимает почти всё, что собака хочет ему сказать.

Веник, надо полагать, понял, потому что переменился в лице.

— Сиди, Лёха, — сдавленно побормотал он. — Сиди, гляди-ка… сюда гляди… — он поставил посреди стола стальную солонку. — Токо сюда, понял? Глаз не отводи…

— Понял, — сказал я. — Что это?

— Посля-ка, — тихо сказал Веник и тоже уставился на солонку.

Прошло несколько секунд. Голоса лаек приблизились и переместились вниз: под крыльцом у них была берложка. А потом…

Изба качнулась. Качнулась по-настоящему, как лодка на внезапной волне. Звякнули кружки на полках, что-то упало и покатилось. Потом…

Мы стали куда-то проваливаться. Как самолёт в воздушную яму. Долго, долго, очень долго. Так, что кишки скрутило узлом. Потом…

Раздался скрежет. Кто-то гигантским гвоздодёром выдирал гигантский ржавый гвоздь из гигантского бревна. Стены затряслись. С потолка посыпался сор. Потом…

Меня приподняло с лавки — за плечи, за шею, за спину — резко, до хруста в позвоночнике; бокалы, бутылка, тарелки, миски на столе заплясали, и только солонка стояла, как приклеенная; потом неведомая сила перестала действовать, и я рухнул на сиденье. Потом…

Изба снова качнулась. И замерла.