— Да, вы художник известный, большой. Дорого берете, — Морозов хмыкнул. — Я к тому это, что Ефимов меня просил поговорить с вами… Ну, Ефимов наш из комитета по внешним сношениям. Понимаете, дочь у него вышла замуж, и они приобрели дом на море. Это в Сочи. Так вот, Ефимов просил поговорить с вами приватно — не согласились бы вы обустроить под хороший парк и тот приморский участок?

— Некоторое время я буду очень занят, — ответил Балмашов. — Дочерью Ефимова я займусь позже.

— Что-что? Что вы сказали?

— Это предложение насчет Сочи я рассмотрю обязательно, но позже.

— А-а, а мне послышалось…

Окончив просмотр файлов с образцами, они беседовали еще примерно час о делах. Затем Морозов вызвал секретаря и распорядился подготовить договор.

Балмашов направился в думский буфет выпить кофе. За столом он достал ноутбук, включил. Но дальше заставки не двинулся. Задумчиво, отрешенно скользил взглядом по картине, в какой уже раз — наверное, в миллионный, — изучая ее героев. Остановился на Флоре — беззаботной, светлой, щедро рассыпающей свои дары. Посмотрел на Кифию-Подсолнух, на небесного возницу. Достал телефон и позвонил жене Флоранс.

С той ночи это был их первый разговор. Но как же он был похож на все предыдущие!

— Это я, малыш, как дела?

— Андре, ты где? Я так скучаю по тебе.

— Я занят, много работы.

— Я скучаю.

— Я приеду, и мы с тобой вечером поедем в какой-нибудь хороший летний ресторан. Ты наденешь красивое платье.

— Как тогда в Париже?

— Как тогда в Париже, Флоранс.

— А когда ты приедешь?

— Скоро.

— Мне надеть то платье?

— Нет, другое. — Балмашов вспомнил ее в том платье — создании фантазии Александра Мак-Куина. — На том слишком много цветов для нашего нищенского северного лета.

Завсегдатаи думского буфета и официантки с любопытством приглядывались к этому высокому темноволосому красавцу в белом костюме и ярком шарфе, беседовавшему с кем-то по телефону по-французски. «Артист, наверное, — шепнула буфетчица. — Только я не помню, с кем я его видела в сериале — с Домогаровым или Дюжевым».

— Au revoir, Florance, — закончил Балмашов мягко. Он всегда говорил с женой мягко, как с больным ребенком.

Он еще не допил свой кофе, как ему позвонила Марина Петровых.

— Андрей Владимирович. — Голос ее тревожно звенел.

— Что случилось? Марина, вы откуда?

— Я из магазина. Только что сюда приехали двое из уголовного розыска, привезли вам повестку на завтра в прокуратуру. Вот я адрес записала, прокуратура Московской области.

— Значит, пора собирать вещи и покупать билет на самолет.

— Что? Андрей Владимирович, Андрей, я не…

— Диктуйте адрес. Во сколько там надо быть завтра?

Он записал адрес прокуратуры на салфетке. С монитора ноутбука наблюдали за ним Крокус и Смилакс, Флора, Адонис и все остальные.

Глава 26 БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

— Это серийные убийства, — упрямо повторяла Катя, и наутро Колосов сразу же после оперативки пригласил ее в розыск.

С восьми часов в Троицкой Горе работали сотрудники отдела убийств. Проводили повторный обход поселка, опрашивали дачников, обслуживающий персонал, охрану особняков.

— Он классический серийник и очень опасен, потому что одержим некой навязчивой идеей. А ядром этой идеи является «Царство Флоры». — Катя все больше входила во вкус объяснений. Все, что еще вчера казалось смутным и непонятным, каждый факт — все вставало на свои места. — «Царство Флоры» с ним повсюду — дома, в магазине, там, в Воронцове. Я не удивлюсь, Никита, если и в компьютере у него на рабочем столе тоже эта картинка. Но для него это не просто картина, это некая модель мира. Его собственного мира, который он одновременно и пытается воссоздать в реальности. Окружающие его люди имеют в этом мире двойников, по сути, они одно и то же — так он себе все это представляет. Он в этом мире — творец и одновременно божество, полный хозяин. Это все скрытый комплекс жажды власти. И он эту власть проявляет, убивая, отнимая жизни, причем делает это, как бы иллюстрируя картину и мифы. Я же говорю — классический маньяк, сколько таких случаев было. Он человек неординарный, творческий, прекрасно образованный, но от этого он более опасен. Для него цветы — не что иное, как символы смерти, гибели. Цветы, вырастающие из крови жертв, разве это не страшно?

Колосов молча слушал, разглядывая в альбоме Никола Пуссена картину. Вспоминал Аркашу Козырного — снимки с места убийства и оперативные фото, присланные из банка данных, — вспоминал бычью шею и сломанный боксерский нос Арнольда, его пудовые кулаки, золотую цепь, татуировки. Потом вглядывался в изображение Крокуса и Смилакса на картине, хмыкал, качал головой.