Марат заглушил мотор, вытащил ключ зажигания. Он всегда гордился выдержкой. Любил чувствовать свою силу. Любил рисковать. Но сейчас у него дрожали руки. Дрожали колени. Он был весь как ватный. Он не понимал — как же так? Почему?

У соседней подворотни стояла милицейская машина. Он не обратил на нее внимания. Вот сейчас он войдет в знакомую арку, во двор, наберет код, поднимется на лифте, позвонит и… Мать, конечно же, удивится и встревожится не на шутку. И он что-нибудь ей соврет. Что-нибудь такое, как там, в «Царстве Флоры», про убитого кабана…

Огни набережной остались за спиной, из арки, как из трубы, тянуло ночным сквозняком. Марат заторопился. Но вдруг… что это? Или ему показалось?

Как и там, в овраге Евпатьевского леса, он ничего толком в это первое, короткое мгновение не смог увидеть, различить в темноте. Только услышал гром, гул, словно бухнуло что-то тяжелое по кирпичной стене и ударило, срикошетив, в спину между лопаток.

Он упал. Он не понял даже того, что это был выстрел. Асфальт врос, влип в его тело, и не было сил повернуться. Он хватал ртом воздух, царапал асфальт ногтями. Не понимал — что, почему, за что, зачем?

Послышались шаги, кто-то быстро и грубо повернул его на спину. Марат застонал. В темноте он не видел, различал лишь какую-то тень. Боль в спине была непереносимой. Он словно не чувствовал своего разом онемевшего тела. Внезапно ощутил новый грубый толчок в бок. В помутневшем сознании всплыла картина: овраг, луна, кабан, вышедший к водопою. Неубитый кабан, настигший охотника. Толчок в бок — словно рылом поддели, и боль от острых, как бритва, клыков, адская боль там, внизу. Марат хрипло вскрикнул. И на одно короткое мгновение увидел… Никакого кабана не было. Это был человек. Потом прогремели еще два выстрела. Пули раздробили Марату череп, изуродовали лицо, которым он всегда так гордился.

Глава 17 ДЕМОНСТРАЦИЯ

Летние ночи коротки. Ночь растаяла, словно и не было ее никогда. Клочья серого утреннего тумана росли, набухали, ползли из низин и оврагов, накатывая волной, наступая как призрачное войско. И вот уже звездная ночь стала мглой. И все скрылось из глаз — поля, луга, перелески, дачные поселки, станции, железнодорожное полотно. Первая утренняя электричка, отправившаяся из Клина согласно вокзальному расписанию, на всем своем пути то и дело давала тревожные гудки, подъезжая к дачным перронам. Но ленивые дачники еще спали во всю ивановскую. А на электричке в Москву в этот рассветный час ехал вкалывать сплошной пролетарий.

В первом вагоне еще в Клину все скамейки и все проходы занимали работяги, горластой толпой выходившие на станциях Ховрино и НАТИ. Генка Гривенный — двадцатитрехлетний токарь станкостроительного завода — слыл в вагонном братстве признанным завсегдатаем. У него даже было свое коронное место — справа в первом купе у окна. После армии Генка вернулся в родной Клин, но работы себе по вкусу и по деньгам там так и не нашел. Завербовался на столичный завод и каждое утро пулей мчался на первую электричку.

Продремав в вагоне до Зеленограда, Генка очнулся, зевнул, протер глаза и предался размышлениям. За окном до самой Сходни было не видать ни зги — туман, туман, сплошной туман. Однако после Сходни серая муть за окном стала потихоньку редеть, линять. И вот уже можно было различить пригородные пейзажи.

В Химках видимость была уже самая обычная — утренняя. Поезд постоял возле пустой платформы и тихо двинулся дальше к мосту через Москву-реку.

Генка Гривенный снисходительно смотрел в окно. Мимо медленно проплывали стальные конструкции моста. Внизу была вода — темная, ночная еще, не согретая солнцем. Впереди была хорошо знакомая Генке станция Левобережная. Он видел за окном привычную, заученную наизусть картину — бетонные «быки» фундамента, зеленый крутой склон, будку охраны, забор, пологий берег, одинокое дерево, воткнутое в него словно гигантская спичка, и вдруг…

Он вскочил на ноги и буквально прилип к окну, пораженный страхом, как громом. Он не верил своим глазам. Отказывался верить, что видит это — вот это не во сне, не в фильме ужаса, а вот сейчас — наяву. К горлу подкатила тошнота. Трясущимися непослушными руками он поднял раму окна, высунулся. На секунду потерял дар речи, позабыв все разом слова, а потом заорал что есть мочи:

— Там, вон там! Мужики, гляньте, что там, за окном!!

Пассажиры повернулись к окнам. Послышались испуганные удивленные возгласы. Но все как-то не осознали, что это действительно есть, что это реально. Что такое вообще может быть. Что это можно увидеть вот так — утром из окна электрички там, внизу у моста, на одиноком дереве…

Раздался душераздирающий вопль — кричала насмерть перепуганная беременная женщина. И это стало последней каплей. В вагоне началась паника. Кто-то рванул стоп-кран. Электричка, скрежеща тормозами, остановилась.