Читаем Царский венец полностью

Николай Александрович разумно полагал, что беспорядками в столице должна заниматься городская полиция, а не император. Он приказал немедленно прекратить бесчинства. Однако масштабов их не представлял, так как получал доклады, в которых нарочно преуменьшалось значение происходящего. Но предчувствие, тревога, волнение — всё это в сочетании с естественной усталостью вызвало болезненную реакцию. Николай писал супруге из Ставки: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было. Но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы».

И вот он вертит в руках телеграмму от жены: «Уступки неизбежны. Уличные бои продолжаются. Многие части перешли на сторону врага. Аликс».

Уступки? Нет, уступок он не хотел. В помощь городской полиции выступает из Ставки по повелению императора корпус генерала Иванова. Сам Николай спешно отправляется в Царское Село, и... путь своему государю преграждают мятежные солдаты.

Поразмыслив, Николай решает ехать в Псков. Там — командующий Северо-Западным и Северным фронтами генерал-адъютант Рузский. Его войска можно подтянуть к Петрограду.

На псковской станции царя никто не встречает. Никакого почётного караула. Пустота. Предательство, охватившее Россию мерзкими щупальцами, ширилось, росло...

«Гвардейцы... мои гвардейцы... даже они», — было очень больно. За что?

— Вашему Величеству, увы, не остаётся ничего, как сдаться на милость победителя, — генерал-адъютант Рузский глядел на государя в упор, изо всех сил стараясь придать взгляду выражение сочувствия и преданности. Николай вздрогнул.

— Что?

Рузский опустил глаза. Теперь он ощущал на себе пристальный взгляд императора, взгляд печальный, вопрошающий и взыскующий, и пальцы генерал-адъютанта задрожали, когда он перебирал тексты телеграмм. Рузский заметно злился на себя за это.

— Вы можете видеть, Ваше Величество...

Телеграммы от командующих фронтами, от генералов, от соратников — от тех, кому царь доверял больше, чем себе... И все — только об одном: его, помазанника Божия, русского императора и Верховного главнокомандующего, призывали совершить «благородный акт патриотизма» — отречься от престола. Что за бред? Почему так случилось? И почему именно сейчас, когда идёт война?

Николай отошёл к окну вагона, отодвинул занавеску. Бледность его поразила окружающих. Царь смотрел в окно и ничего не видел: слёзы застилали глаза. Спиной он чувствовал пристальные взгляды вчерашних преданных друзей и сподвижников, решивших затеять смуту в трудное военное время... Они напряжённо ждали его окончательного решения, а он не спешил.

Это было истинное безумие, массовая истерия. Председатель Государственной Думы Родзянко в Петербурге, генерал Алексеев в Ставке, генерал Рузский здесь, в Пскове, и, конечно же, родной дядя, великий князь Николай Николаевич, командующий Кавказским фронтом, отстранённый царём от Верховного командования... Дядя умолял об отречении «коленопреклонённо»! Но их мнения теперь уже мало что значили для Николая Александровича. Он думал сейчас о своих гвардейцах, тоже недавно столь преданных и... предавших. Вспомнилась Татьяна и её полк, шефом которого она являлась... Самая деятельная, с присущей ей чёткостью, дочь пресекала всяческие безобразия и своими разумными попечениями о порядке очень и очень облегчала жизнь солдат. И они тоже предали...

Но тут же перед мысленным взором Николая Александровича встали не лица господ генералов, требующих от него отречения, но искажённые страданием лица — нет, лики! — раненых и увечных. Царь словно слышал их голоса:

«Не бойсь, государь. И ты, царевич, не бойсь... Побьём мы немца. Как есть побьём!»

И царь заплакал. Но никто не видел его слёз.

Рузский и все, кто находился здесь сейчас, ждали, напряжённо ждали. Тишина становилась невыносимой, а Николай не оборачивался, продолжая размышлять.

Что ж, общая картина была вполне ясна императору. Бывшему императору? Государственная Дума, так долго рвавшаяся к власти, похоже, весьма близка к осуществлению цели. Её представителям всё равно, что Его Величество подписал указ о приостановлении деятельности Думы и Государственного совета на месяц. Главное — подчинить себе войска. И, поддавшись общей революционной истерии, гвардейские и казацкие части Петрограда и Царского Села переходят на сторону Думы.

Было, однако, и то, о чём Николай пока не знал. Царь ещё оставался царём, а генералы уже вовсю хозяйничали в его империи, как у себя на кухне. Генералы Алексеев и Рузский самовольно отозвали войска, которым приказом государя надлежало усмирить бунтовщиков в Петрограде и Царском Селе. Генерал Иванов, не дойдя до Царского, повернул обратно в Ставку...