Читаем Царица Прасковья полностью

Государь внял мольбам. Француз получил следуемые деньги, кроме того, годовой оклад и, обрадованный милостями, не замедлил ударить новой челобитной. Как истый француз, он жаждал — чина! С упреком ставил он на вид то обстоятельство, что «францужанин не возмог от царевен никакой уплаты трудам своим получить», а между тем ему принадлежит честь «обучения их высочества зачалу или основанию французскаго языка». Учитель просил какого-нибудь чина, который, по его уверению, нужен был для упрочения и вящего обучения двух его сыновей во Франции «таким наукам и художествам, какия его величество повелит, чтобы с своим возвращением в Россию возмогли бы достойно явиться в службу и с пользою могли бы быть употреблены»[178].

Неизвестно, получил ли желаемый чин докучливый француз, но, во всяком случае, справедливый упрек его Катерине Ивановне теряет свою силу, когда знаешь расстроенное положение ее финансов.

Она сменила казначея Тихменева, старинного врага Деревнина, но дела от этого не улучшились. Секретарь Арцыбашев, которому государь вместе с другими поручил рассмотреть приходо-расходные сметы комнаты их высочеств, никак не мог добиться толку, куда делась та или другая сумма, выданная покойной царице из Кабинета и не введенная в расход[179].

Оклад царевен Катерины и Прасковьи в 1723–1724 годах был следующий: в год на две комнаты отпускалось 9000 руб.; на четыре комнаты, за конские кормы, за дрова и за починку карет — 3203 р. 84 коп., чиновным боярыням, казначеям, постельницам, девицам, истопникам, сторожам, крестовым дьякам, портомоям и портомойным сторожам — 953 р. 60 коп. Дворовым, конюшенным и верховым людям — 1740 р. 73 1/2 коп., итого на оба двора царевен в год шло — 14 898 р. 17 1/2 коп.

В смете на 1725 г. последовали некоторые перемены, но не к увеличению, а, напротив, к уменьшению оклада: на две комнаты царевен отпущено было на год на конские кормы, на дрова и починку карет — 1601 р. 92 коп.; чиновным служительницам и крестовым дьякам — 476 р. 80 коп.; дворовым и конюшенного чина людям — 870 р. 36 3/4 коп.; да на рожь и овес — 3380 р., итого: 6329 р. 8/4 коп.[180]

Единственный и любимый брат царицы, Василий Салтыков, не присутствовал на похоронах сестры и, получив известие об ее кончине, сильно опечалился. Обе племянницы написали ему в один и тот же день — 19 ноября 1723 г. — утешительные и буквально одинаковые письма.

«Василий Федорович! Уведомились мы, что вы от болезни своей нетокмо (не) выздоровели, но и еще болезнь вам прибавилась; а к тому ж зело печалитесь о кончине государыни нашей матушки. Правда, что ея печаль зело чувственна нам всем; однако ж тому уже помочь невозможно, только что здоровье свое можете повредить. К тому ж, как мы слышим, что вы намерены ехать сюда к нам, и то свое намерение конечно извольте отложить и сюда не ездите, ибо мы надеемся, что сами в Москве будем. Пожалуй для Бога не печальтеся, хотя для нас. Царевна Прасковья».

Катерина Ивановна в своем письме несколько изменила только последнюю фразу: «Пожалуй, дорогой мой, не печалься. Ц. Екатерина»[181].

Сама же герцогиня, хотя писала, что «сия печаль зело чувственная нам всем», но, по свидетельству ее любимца, камергера Берхгольца, скоро утешилась.

Все хлопоты по разделу имущества и имений царицы Прасковьи пали на одну младшую дочь ее, Прасковью Ивановну. Царевна, как и все русские того времени, не представляла себе (и не без основания), что возможно хлопотать о каком-либо деле, не раздавая направо и налево взяток, начиная с высших лиц и кончая последним подьячим. Она прежде всего стала давать взятки приближенным императрицы, как это оказалось впоследствии из ее собственных показаний в процессе Вилима Монса. Сестру его, Матрену Ивановну Балк, она жаловала полотном и запасами; Вилима Монса, кроме посылки съестных припасов, наградила псковскими деревнями, «для тово, — объяснила царевна, — што все в нем искали штобы (был) добр…». Награждала она и Столетова, секретаря Монса, за то, «чтоб он приводил Монса, а тот государыню императрицу, чтоб та ее содержать в милости своей изволила и домашнее бы им (царевнам) определение учинила». Просила также Прасковья Ивановна о себе и сестре — князя Меншикова и его жену, писала почтительные родственные письма во дворец и т. п.