Читаем Царица Прасковья полностью

Подозрительность следователя и усердие Грекова доходили до крайности. Один из жильцов в доме Юрьева, Скрипицын, послал к нему в полицию кафтан, подушку, а слугам хлеб на пропитание. Посланный схвачен и немедля подвержен допросу. Федор Данилов, так звали служителя Скрипицына, весьма обстоятельно рассказал, где и когда он родился, как прежде был в извозчиках, кого возил и с кем ездил, как его прибил и ограбил в одной деревне какой-то Никита Грозный, а его по этому делу в городе Пошехоне посадили в тюрьму; наконец, как, освободившись из нее, он нанялся в Москве в услужение к секретарю генерала Чернышева, к г. Скрипицыну.

Выслушавши, мало того — записавши рассказ, не имевший ни малейшего отношения к производимому следствию, Греков полюбопытствовал даже осмотреть спину Данилова, и спина, — чему нельзя не подивиться, — оказалась цела.

26 сентября обер-полицмейстер положил следующие решения: 1) Племянниц Терского, Игнатьеву и Еремееву, также служителя г. Юрьева, Петрова, освободить под расписки знатным московским людям, у которых свои дома есть, с обязательством по первому требованию представить людей сих в полицию. 2) Служителя Харитона Иванова расспросить в застенке под пыткой[117], куда скрылся его господин, Деревнин. 3) Шведа Боровкова и мальчика Спиридонова также допросить в застенке под пыткой: за что и чем именно они биты. 4) Петра Юрьева и жену Терского освободить для сыску Деревнина, но не иначе как под расписку знатных людей. 5) Фискала Григорья Терского «до подлиннаго розыска и до указу» держать особо под крепким караулом, скованным, дабы «он утечки не учинил, и никого к нему не пропускать, понеже он допросом своим сам себя приманил к немалой важности о безчестии ея величества великой государыни благоверной царицы Прасковьи Федоровны». 6) Пожитки в домах Терского и Юрьева прибрать в одни кладовые под печать и караул. (Эта уборка производилась полицейскими, и можно себе представить, в каком порядке она делалась и в какой целости оказались потом вещи!)

В тот же день для какой-то справки по недочетам казны Прасковьи, оставшимся на Деревнине, сыскали в Кадашевской слободе торговца Курочкина; в бытность Деревнина казначеем, он был купчиной при дворе царицы (вероятно, поставщиком или подрядчиком), и потому надеялись добиться от него некоторых объяснений; но кроме сведений о месте своего рождения, роде занятий и пр., Курочкин не нашел что рассказать, и его отпустили под расписку.

Любопытно было бы знать, делались ли эти освобождения после некоторых решпектов обер-полицмейстеру? Судя по угодливости Грекова Прасковье и ее клевретам, трудно допустить, чтобы он упускал случай поживиться от доброхотных дателей, особенно когда эти датели готовы были на все, чтоб только вырваться из смрадных подвалов — в них же было быть нельзя?

Не без страха ждал скованный Терский 29 сентября: в этот день зять его должен был явиться в полицию, буде Деревнин не явится — Терского предадут пытке; а в присутствии поверенного царицы и врага его Тихменева — пытка не могла быть снисходительна. С нетерпением ждали этого дня царица и ее любимец Юшков.

Наконец, настало заветное число. Деревнин не доставлен в полицию — и стремянный Никита Иевлев явился в канцелярию с новым объявлением, либо ведением; оно было написано резко, сильно; в нем явно выражались досада и гнев Прасковьи. Царица в особенности была озлоблена показанием Терского о цифирном письме: до него дело производилось о краже Деревнина; теперь все увидели, что это не более как маска; главная пружина всего есть таинственное послание; известие о нем, как записано было у Грекова, клонилось к бесчестию имени ее величества. Вот как выразилась злоба госпожи в объявлении ее стремянного: обвиняя Терского в укрывательстве беглого стряпчего, Иевлев писал:

«Провинциал-фискал упомянул в допросе о каком-то письме царицы; но в нем, по его ж словам, ни о здоровьи государя, ни об измене, ни о бунте не написано, то и не следовало Терскому упоминать об этом письме, разве по злому его умыслу и к поношению чести ея величества, понеже он, Терский, допрашивал о укрывательстве в похищении казны ея величества зятем его, Деревниным, а к этому без всякой причины присовокупил в допросе злым его, Терскаго, воровским, отчаянным вымыслом (письмо) о чести ея величества, чего ему, ежели бы не по злобе к поношению чести ея величества, приказной публике тем допросом предавать не надлежало. Притом когда не взыскивали на нем вора Деревнина, тогда он ни о каком письме не упоминал, а когда стали онаго вора на нем приказным случаем взыскивать, и он, Терский, умыслил воровски упомянутое оклеветание и за злобу начал чинить. Если же в письме была какая-нибудь важность, — весьма ловко заключал составитель объявления, — то, не отдавая его Деревнину и не предавая приказной публике, Терский должен был представить его куда следует»[118].