Читаем Царь Дариан полностью

Ну а вышло так, что напрасно Бахман полагался на свои сны. Туркменов было не так уж и много, человек шестьдесят, да ведь все они с детства занимаются только грабежом и войной, что им стоит сладить с мирными караванщиками. Они привычны к пустыне, пустыня им дом родной, они другой жизни не знают, даже, может, о ней и не слышали, им безжизненные барханы – что иным весенний луг. Они в песках как у себя дома. Они такие. Уже и верблюд дорогу потеряет, а туркмен помнит. Твоя лошадь сдохнет от жажды и голода, а проклятый туркмен гонит свою к тайнику, где у него бараний курдюк закопан: годами он лежит в песке, а как придет пора, туркмен его выроет, лошади даст, она сожрет – и ни воды ей не нужно, ни ячменя. Чуть передохнет – и опять скачет.

Бахмана туркмены увели вместе с другими пленниками и теперь, скорее всего, продадут в ту же Бухару. Ирадж много видел там рабов-персиян, что годами и десятилетиями ждут выкупа, да что-то никто за ними особо не торопится. Самому ему повезло – он скатился под лошадиное брюхо и успел забросать себя песком. Но конечно, если б только это было его защитой, туркмены наверняка бы его увидели. Он думает, что сам святой Хызр прикрыл его тогда своим покрывалом, хвала ему за это.

С женской половины два дня летели вопли. На третий старший сын Бахмана Манучехр заглянул к Дариану. Он был огорчен и подавлен. По его словам, теперь у них ничего нет, кроме участка земли, на котором стоит невеликий дом, и сада с Дариановой сторожкой. И теперь, конечно, им не до учебы.

– Прощай, старик Дариан, – сказал он, утирая слезы. – Все это мы продадим. Получим денег, сколько дадут, и пойдем к отцову брату в Мешхед. Может быть, он нас примет. Может быть, работу мне даст. А не даст, сам буду искать. Говорят, в Мешхеде всегда нужны землекопы.

Следующим утром Дариан покинул разоренное гнедо.

Он не знал, куда идти, а потом ему пришла мысль двигаться к северу – вдруг удастся достичь земель иного климата, где жара не столь гнетуща.

Он шел и шел. Питался чем попало. Томясь вечной оскоминой, он то натыкался на деревце дикой сливы, то встречал яблоневый или грушевый дичок, то забредал в заросли мелкой малины на жарком склоне. Ел и боярышник, если послаще. После весенних дождей попадались грибы. Он брал только одного вида, белые, с разлапистой и трухлявой по краям шапкой – их можно было есть сырыми. Ему встречались и селения, но все бедные, а то и нищие: клочковатые поля на косогорах, а где склоны круче, то с узкими террасами. Но подчас и там, снизойдя к его худобе, увечью и спокойствию, все шире разливавшемуся в глазах, давали лепешку или узелок отрубей. Да собственно, ему и есть хотелось все меньше. Пока жил у Бахмана, вопрос о времени немного отступил, а теперь снова не давал покоя, и он все думал, куда же оно уходит. Один добрый человек бросил как-то негодную овчину.

Так он провел еще год или два, а то и три, кто знает. Или пять, или даже семь, один Бог знает.

Путь его лежал преимущественно по горам. Если встречал ручей, переходил по камням, опираясь на палку. Большие реки пугали ревом и яростью. Он брел вверх по течению и всегда находил подходящее для переправы место. Но забираться приходилось подчас далеко, к самым истокам, к ледникам, где небо становилось тонким.

Звери его не боялись. Олени подходили запросто, словно узнавали в нем своего. Но и осторожные архары, обычно при первом же, самом отдаленном признаке опасности уносившиеся на недоступные кручи, недосягаемые ни для кого другого, позволяли приближаться к себе. Собственно, у него не было такой задачи – приближаться к архарам, просто, если они встречались на пути, он мирно брел мимо, а они, гордо встряхивая прекрасными рогами, изумленно смотрели на него, и в каждом из выпуклых глаз горела искра желтого света.

Когда на него впервые вышли два волка, он не испугался – он давно уже ничего не боялся. Звери остановились в отдалении, пристально его разглядывая, а он сказал с насмешливым осуждением:

– Эх вы, нищета бродячая, что вы тут жрете-то? Вот и видно, что нечего вам: кожа да кости.

Волки вели себя мирно, но, когда он протянул руку почесать одного за ухом, тот шарахнулся, будто приложили каленым железом. Однако к вечеру свыклись, и две ночи ему было тепло – он спал между ними, как между двумя теплыми печками. Потом они ушли – должно быть, настала пора поохотиться. Потом он и других встречал… много разного случалось.

Однажды он почувствовал, что теряет интерес к движению.

До другого климата Дариан так и не добрался, в тутошних краях тоже было довольно жарко. Он стоял у подножия высокого утеса, вершина которого представляла собой сравнительно ровную площадку, – убедился в этом, когда забрался посмотреть. Сверху открывался приятный вид. Дальние хребты переливались разными цветами слагающего их камня и покрывающей скалы растительности. Под утесом густились заросли кустарника. Тут были и тамариск, и арча, и какие-то еще большие деревья, вдали виднелись три корявые, но белоствольные березы. Подножие утеса, где сочился родник, густо поросло эфедрой.