Последний поход царя Дариана начался вполне благополучно. Построившись походными колоннами, войско бестрепетно двигалось на восток. Широким потоком текла пехота, конница гремела коваными копытами и блистала нагрудными бляхами, обоз громыхал на камнях крепкими колесами. Отдельным караваном катились стенобитные и камнеметные машины – они вряд ли должны были пригодиться, ибо алаваны городов не строили, но дарианские уставы предписывали брать их с собой.

Оставался один переход до земель, где бесчинствовали алаваны. Когда пали сумерки, войско остановилось. Лагерь разбили в широкой и пологой лощине, как будто самой природой приспособленной для этого.

Царь Дариан долго совещался с военачальниками в своем просторном шатре, а потом еще не мог уснуть, все думал, все прикидывал, каким будет завтрашний день: хватит ли его сияния, чтобы осветить все закоулки Дариановой победы?

Однако завтрашний день оказался совсем не таким, каким он мог вообразить его в самых смелых своих мечтаниях.

Среди ночи – в четыре, в пятом – на лагерь дарианского войска обрушилась буря.

Ни до, ни после царь Дариан таких не видел – и даже не слышал ни о чем подобном.

Дикий ливень летел в ураганном ветре; гром глушил, молнии ежесекундно рвали небо, и только в их мгновенном свете можно было увидеть, что происходит.

Войско попряталось в шатры и палатки; очень скоро их снесло и утащило – многие вместе с запутавшимися в них и кричащими людьми; лошади ржали и носились, топча тела; вековые деревья вырывало с корнем, несло по воздуху, а потом они обрушивались на живое, превращая его в мертвое.

Затем по лощине ринулся бешеный поток воды. С каждой секундой он набирал силу, крушил, калечил и умертвлял все, что еще шевелилось.

А когда сель чуть утих, явились алаваны.

Визжа и бешено крутясь на своих лошаденках, они безжалостно орудовали пиками. Останки разметенного лагеря стали местом жестокой бойни.

Дариан не узнал, чем кончилось дело, потому что при очередной вспышке молнии алаванский всадник с визгом метнул в него аркан, набросив прямо на голову, стянул с лошади и поволок во тьму.

Дариан успел лишь сунуть ладони под веревку и только благодаря этому не задохнулся. Но все-таки в конце концов потерял сознание от боли и удушья, а когда пришел в себя, обнаружил, что руки и ноги у него крепко связаны, он лежит поперек лошадиного крупа, а лошадь трусит куда-то, неся дремлющего наездника и его неподвижную добычу.

Когда они достигли стойбища, алаван безразлично столкнул Дариана (тот рухнул на землю плашмя, от удара перехватило дух), спрыгнул сам и принялся гортанно кричать и махать руками, вероятно призывая соплеменников порадоваться его удаче.

– Я царь, – через силу сказал Дариан, когда к нему вернулось дыхание. – Кто тут знает дарианский язык?

Но вместо того чтобы найти переводчика, веселые алаваны стали плясать и прыгать вокруг пленника, то пиная ногами, обутыми, к счастью, в довольно мягкие кожаные сапоги, а то угощая своими плетями – и вот они-то были совсем не мягкими.

Дариан кричал, бранился, выл, скрежетал зубами и плевался – но он был крепко связан, а связанный человек мало чем может ответить своим обидчикам, сколь бы несправедливой ни казалась ему обида.

Наконец появился тот, кто знал несколько дарианских выражений.

– Я царь, – повторил Дариан, замечая, что переводчик кивает каждому его слову, и сильно сомневаясь, понимает ли тот хоть одно из них. – Я богат. Пошлите гонца в мою столицу, в Дараш, с моим перстнем. Перстень докажет моему брату, что я оказался в плену. Брат пришлет выкуп.

Алаваны долго галдели. В конце концов кто-то поспешил к высокому шатру в некотором отдалении от прочих, а когда вернулся, с ним шагал высокий, плотный, налитой силой человек, физиономия которого хранила презрительное и жесткое выражение.

Дариан догадался, что это алаванский вождь. Прислушиваясь к невнятному ему в целом разговору, он понял и то, что вождя зовут Мастан.

Выслушав толмача, Мастан обошел вокруг лежавшего в траве Дариана и несильно попинал его сапогом в бок, будто проверяя, жив ли. Потом бросил несколько слов. Тут же кто-то опустился на колени и перерезал веревки.

Мастан поднял бровь.

– Дай перстень, – сказал толмач.

Дариан снял перстень.

Мастан покрутил его в пальцах, рассматривая. Опять что-то буркнул.

– Мастан говорит, это не царский перстень.

– Ну да, – саркастически кивнул Дариан. – Я смотрю, вы тут лучше меня в царских перстнях разбираетесь. А какой же он, интересно знать?

Должно быть, Мастану не понравилась интонация Дарианова голоса. Он сделал к нему шаг и коротко, но сокрушительно ударил в лицо. У Мастана была тяжелая рука – у Дариана потемнело в глазах, и он долго лежал, сплевывая кровь.

Один из воинов принес что-то вроде лошадиной торбы.

– Ладно, Мастан согласен послать гонца, – сказал толмач Дариану. – Видишь этот мешок? Если твой брат наполнит его золотом, мы тебя отпустим.

<p>2</p>

Тремя днями позже два всадника, одним из которых был толмач, знавший кое-какие дарианские слова, а вторым тот самый воин, что пленил царя Дариана, приблизились к стенам Дараша.