Андроник высунулся в бойницу, чтобы видеть, как полетят в наглую чернь смертоносные стрелы, но стрелы не летели, а когда он, отдернувшись, бросил взгляд на галерею, то уже не увидел лучников доблестного Стефана Контостефана: последний из них пятился к лестнице, держа перед собой лук не как оружие, а как держат косу или цеп, передыхая от работы.

– Что?! – закричал Андроник, тряся бородой. – Куда?! У тебя кровей-то нет еще, баба ты поганая! Дай сюда!

Лучник отдернул руки, Андроник выхватил у него лук и стрелу, наложил и повернулся к бойнице.

С давнего детства заученным движением, а сейчас еще и отчаянно и злобно натянув тетиву, он пустил ее совершенно наугад. Вообще-то, он отлично владел луком и, разумеется, мог бы прицелиться: если бы разглядел, где там прячется Исаак Ангел, ему удалось бы пробить его черное сердце.

Тогда бы все мгновенно стало на свои места.

Но увы, он не видел Исаака Ангела.

Что касается стрелы, то это была хорошая, даже отличная боевая стрела. Ясеневое древко, прямое, как взгляд всматривающегося в морскую даль, с одного конца оперенное, с другого оснащенное тяжелым и острым трехгранным наконечником, какой при удаче способен пробить даже тяжелые латы крестоносца.

Андроник повернулся, протягивая руку за второй, но поганый трус-лучник уже гремел сапогами по лестнице вместе с колчаном. Стефан Контостефан тоже куда-то делся.

– Ах! – сказал Андроник, отшвыривая лук, а потом поднимая перед собой руки и в ярости потрясая сжатыми кулаками. – Господи, зачем ты оставил меня!..

Все было кончено.

Мятежники уже бились в Карлейские ворота: долетали гулкие удары, скрежет, крики. Было ясно, что долго воротам не продержаться.

Он торопливо вернулся в покои.

Первым делом приказал, чтобы спешно собирались женщины: Анна – юная вдова царя Алексея, которую Андроник по смерти мальчика взял за себя, и Мараптика – константинопольская гетера, нынешняя его любовница: она недурно играла на флейте и, вероятно, именно флейтой своей околдовала Андроника до того, что он любил ее страстно, буквально до безумия.

Потом он сел на постель и стянул с ног пурпурные сапоги.

Они упали на пол и застыли, повалившись голенищами в разные стороны.

Андроник уставился на них в новом оцепенении.

Пурпур – это был его цвет, цвет царской власти. Ему принадлежал еще один – золотой. Но к золотому не относились так строго. А вот пурпурный!..

Царственные потомки являлись на свет в Порфировой палате – ее стены были облицованы драгоценным пурпурным порфиром, а потому родившиеся там носили титул Порфирородных. Пурпурные сапоги были исключительной привилегией царя – тот, кто рискнул бы обуться в пурпур, подлежал суду по обвинению в узурпации. И царские седалища были пурпурного цвета. И документы царь подписывал пурпурными чернилами, а хранитель пурпурной царской чернильницы был одним из самых видных придворных.

Андроник в отчаянии сунул ноги в нелепые желтые сандалии.

Да, еще крест. Этот крест был несказанно дорог ему, он смолоду наделял его чудодейственной силой, всем о нем рассказывал, все в государстве знали, что именно висит у царя на груди. По этому кресту, усыпанному мелкими изумрудами и алмазами, беглеца опознал бы даже мальчишка.

Он сорвал его с шеи, а напоследок натянул на голову сельджукскую шапку, именуемую куляхом.

В скором времени трирема, всегда ждавшая его на Вуколеонте, отчалила и взяла курс по Босфору на север, к Черному морю.

<p>6</p>

Карлейские ворота пали.

Дворец был пуст: ни царя, ни его жен, ни вельмож, ни стражи, ни даже поваров и уборщиков, ни даже конюхов и псарей – никого. Кони сами по себе били копытами в конюшнях, собаки, остро чуя, что их оставили на произвол судьбы, выли в псарнях.

Началось разграбление.

Исаак Ангел не пытался ему препятствовать, он понимал, что сейчас у него все равно нет сил остановить бесчинство. Тем более что и времени-то не было: сразу по восшествии во дворец, едва Ангела успели переодеть, патриарх начал церемонию оглашения его царем. Действо происходило в Порфировой палате – теперь уже без суеты, без спешки. Певчие пели, кадила кадили, патриарх напевно читал молебствования.

Когда служба завершилась, Ангел первым делом приказал послать погоню за Андроником.

Между тем грабеж продолжался остаток дня и всю ночь – не утихая, а, наоборот, лишь набирая силу. Мрачность деяния усиливалась заново навалившейся на Константинополь непогодой: хлестал дождь, ветер рвал мокрые стяги с крыши, гремел гром – казалось, сам Господь против того, что делается в Большом дворце.

Но если это и было Божеское участие, то оно все-таки не смогло помешать бесчинству.

Народ расхитил не только сокровища казнохранилищ (а там было, кроме множества слитков, довольно монеты: двенадцать кентинариев золота, каждый по двести либр или семь тысяч двести номисм, тридцать кентинариев серебра и двести меди), но и вообще все, что могло быть унесено человеком – или, если одному не хватало сил, несколькими, споро объединявшимися для решения своей задачи.