Читаем Царь Дариан полностью

На кладбище собрались все те же: я, Мухиддин, Навруз и еще одна соседка по нашему дому, с которой Баюшка в последнее время подружилась: Нина недавно родила, им было о чем поговорить, и Мухиба часто ссылалась на нее, когда мы рассуждали о будущем: а вот Нина так говорит… а вот Нина так считает…

Дети – мальчик и девочка – пробыли в роддоме почти неделю, потом их забрал Мирхафизов.

Я не хотел этого. Я уже все спланировал: приедет из Воронежа мама и мы с ней будем заниматься малышами. Ничего, справимся, храбрился я, подумаешь.

Я еще не осознавал, что пребываю в какой-то странной эйфории несчастья – ну да, оно случилось, но все в жизни поправимо, вот и в этом случае можно справиться. Подсознательно я был уверен, что стоит лишь приложить усилие, и все встанет на место. В сущности, меня не покидало ожидание: ожидание того, что Мухиба положит руку на плечо, или позвонит в дверь, или окликнет с противоположной стороны улицы, и тогда я кинусь к ней.

Некоторое время я не чувствовал пустоты. Не чувствовал, потому что ее не было: Баюшка продолжала занимать почти все пространство моей жизни, я даже физически ощущал ее присутствие: ее сторона постели источала тепло, а когда начинала шуметь вода в ванной, я понимал, что она принимает душ. Утром тянуло откуда-то запахом горячего масла – я знал, что она жарит оладьи.

Но это не могло длиться вечно, и в конце концов пустота пришла. Она была сродни космической: тьма, мертвящий холод, ничего живого.

Мирхафизов говорил со мной по телефону. Он звонил два, а то и три раза в день, слушал мои жалобы, не стыдил за то, что я плачу, пытался успокоить. Позже я понял, каково ему было самому. У него, правда, было еще две дочери, но он не раз говорил, да я и сам видел, что Мухиба – средоточие его души, огонек, единственно способный хоть немного рассеять мрак нелепой Вселенной.

В конце концов он меня уговорил. Я внял его рассудительным, неспешным словам. Они и впрямь были убедительны.

С Мухиддином мы встретились в роддоме. С ним приехала молодая деловитая таджичка. Она несла большую сумку, битком набитую какой-то мануфактурой. Меня отвели в канцелярию. Документы были готовы. Я расписался, где нужно, и получил справки. Когда я вышел в коридор, медсестра и деловитая таджичка уже выносили этих маленьких убийц. Оба младенца были окутаны умопомрачительными облаками гипюра и атласа – мальчик голубым, девочка розовым. К этой минуте деловитая таджичка совершенно утратила всю свою деловитость: теперь она плыла от нежности, беспрестанно сюсюкала и лучилась, любовно глядя то в одно, то в другое личико.

Мы спустились в холл и вышли на улицу. Нас ждали две машины: одна увезла деловитую таджичку с моими детьми, на другой мы с Мухиддином поехали в ЗАГС, чтобы поменять справки на свидетельства о рождении.

– Надумаешь – звони, – сказал Мухиддин. – Ты верно поступил. Держись.

И мы простились.

Я остался один.

На следующий день я поехал в Воронеж и неделю прожил с матерью. В первый день у нас случился тяжелый разговор. Она плакала и все спрашивала: как ты мог, ну как ты мог. Я отвечал ей: оглянись вокруг, ты видишь, что мы здесь чужие. Как бы мы их вырастили? У нас даже на молоко не хватит денег. Все равно, все равно, горестно повторяла она. К счастью, ей достало воли подвести черту, и больше мы об этом не говорили.

Когда я уезжал обратно, мама сказала, что очень волнуется за меня: она не понимает, как я теперь буду жить.

Я и сам не понимал.

В институте было четыре присутственных дня, в пятницу комнаты пустовали, не с кем было даже перекинуться словом, но я все же приезжал: во-первых, дорога в оба конца забирала из бездонного колодца неизбывного времени хотя бы два с лишним часа, во-вторых, здесь я чувствовал себя хоть сколько-то при деле. Мне нужно было подогнать турецкий – это было довольно просто, потому что тюркские языки мало чем отличаются друг от друга, если, конечно, не брать в расчет, например, якутский; дело только в специфической лексике, которой в турецком как раз хватало. Еще совсем недавно это не составило бы для меня никакой проблемы, но сейчас казалось, что разум отторгает новое знание, норовя все так же стонать и конвульсивно крючиться вокруг больного места. Я сидел, раз за разом перечитывая какую-нибудь элементарную фразу, и не находил сил сконцентрироваться настолько, чтобы связать воедино смыслы составляющих ее слов.