Все повторилось. Остановилась за кустом повозка на больших зеленых колесах, и двое гитлеровцев понесли к источнику белые бидоны. Возница бросил вожжи в телегу и закурил. Только лошадь была другая. Большой битюг встряхивал лохматой гривой, нетер­пеливо переступал с ноги на ногу, махал хвостом. Головы гитле­ровцев появились среди камней, и Номоконов навел на них мушку своей винтовки. «Сварите ужин, покормите-напоите солдат, а по­том наступать? Хозяевами стали на нашей земле? Своей, германской, воды не хватает?».

Солдат быстро перевел винтовку влево и взял на мушку воз­ницу, прыгнувшего в телегу.

Раскатисто прогремел выстрел.

Из-за камней, вытирая руки белым платком, вышел солдат, выпрямился. Стена оврага скрывала от него возницу, свалившего­ся на дно телеги. Гитлеровец осмотрелся по сторонам, успокоился и стал мочиться на кустик с красными ветвями.

– Возле ключа не гадят добрые люди! – снова выстрелил Но­моконов. Немец взмахнул руками и осел в куст. Поднялся и тре­тий. Вытянув шею, он удивленно посмотрел на убитого товарища. Пуля свалила на камни и его.

– Куда тронулся? – перевел солдат винтовку на битюга. – Злю­щий. Издалека пришел нашу землю топтать. Не пашут на тебе, не сеют… Отпусти – панику устроишь, смерть на меня наведешь… А завтра патроны повезут на тебе?

Вздыбившись, рухнул и конь.

Глухо шумел, стрекотал короткими пулеметными очередями, успокаиваясь на ночь, передний край оврага. Мягкий полусвет ве­чера сменился сумерками. Впереди, у выступа горного кряжа, окай­мленного темной рамкой леса, вспыхнула первая ракета. Дождав­шись полной темноты, высунулся из норы стрелок, прислушался и осторожно пополз в овраг.

ТАБУ ТАЙГИ

У родника выпрямился солдат, стал собирать оружие. Трофеев было много – он складывал их на камень. На холодной руке немца, осевшего под березкой, ровно тикали часы, и, подумав, Номоконов снял их. Он знал: ровно в полночь у своих кто-то стреляет в небо светлыми пулями, и у ловушек, зарытых в землю, саперы встречают людей, выходивших за передний край. Случается, что блуждают солдаты в сырой долине, сбиваются с пути. Таежный человек не потеряет свой след, выйдет точно к проходу задолго до последнего срока, однако с машинкой времени на фронте все-таки лучше. Мало часов у лейтенанта. Сокрушаясь, он выдал их не всем.

Не мешкая, солдат отправился к большой сосне. Он посмот­рел вверх, но густые ветви, закрывавшие звездное небо, не дали рассмотреть того, кто пришел убивать, а теперь висел на сучьях. Номоконов решил было забраться на дерево, сбросить фашиста вниз, забрать у него документы, но, подумав, подмигнул темноте:

«Хоронить придут, отвязывать».

Стрелок разыскал винтовку немца, отнес ее к роднику, а потом решил сходить к повозке. Он забрал у возницы автомат и, что-то вспомнив, вдруг вынул свой острый охотничий нож. Вглядываясь в темноту, озаряемую далеким светом ракет и лесных пожаров, Номоконов прилег к убитой лошади и обкорнал у нее гриву.

Ночной воздух по-прежнему доносил спокойные звуки, и, воз­вратившись к источнику, солдат подошел к березке. По старому обычаю своего народа он мысленно попросил у любимого светлого деревца прощения за рану, срезал колечко бересты и накрутил ее на конец ствола своей винтовки. Теперь Номоконов чувствовал себя властелином ночи. Среди больших и малых звуков его слух по-прежнему не улавливал собачьего лая, а больше он ничего не боял­ся. Ракетчик явится, разведчики приползут? Долго придется им искать охотника, умеющего скрадывать и брать на мушку ночных зверей. До утра проканителятся немцы. Бегать зачнут, стрелять по сторонам. Для того и береста на винтовке зверобоя, чтобы ударить по огню самого опасного фашиста, а самому ускользнуть в сторо­ну, в темноту.