Читаем Троцкий полностью

Все это переломное время Троцкий никак не мог выбраться из ослаблявшей его болезни. В конце года, когда беспрецедентно яростная кампания против него и его сторонников достигла апогея, состояние его здоровья еще более ухудшилось. Он был в состоянии полного истощения, его донимала непрекращавшаяся вялая лихорадка, его работоспособность даже и отдаленно не напоминала прежнюю, он потерял аппетит и непрерывно худел. То было странное сочетание крайнего нервного возбуждения и апатии. Когда доктора посоветовали ему отдохнуть в теплом климате Кавказской ривьеры, он ухватился за эту возможность. Решение было ответственным, поскольку на 16 января 1924 года была назначена тринадцатая партийная конференция, практически целиком посвященная его разгрому. Будь состояние здоровья Троцкого получше, он мог бы присутствовать на ней.

Но что-либо сделать было уже невозможно. Немногие его сторонники — Пятаков, Преображенский, В. Смирнов, Радек — пытались изложить свои соображения; огромное большинство, которое сумела сколотить тройка, реагировало с неслыханной злобой. Троцкий вместе с 46-ю был безоговорочно осужден, им было предъявлено обвинение с «мелкобуржуазном уклонении от ленинизма».

Троцкий, равнодушный и отчужденный, не стал дожидаться результатов; 18 января он отправился на юг; его поезд шел очень медленно; через несколько дней, когда поезд еще находился в Тифлисе, Троцкий получил от Сталина телеграмму о смерти Ленина.

Это известие, хотя и давно ожидавшееся, ошеломило его. Не говоря уже о личных чувствах, под ударом оказывалось его будущее: он всегда тешил себя надеждой, что поддержка Ленина поможет ему выскользнуть из сжимающегося кольца аппаратчиков. По свидетельству Крупской, «узнав о смерти (Ленина), Троцкий потерял сознание и целых два часа не приходил в себя».

Прежде всего предстояло решить, должен ли он возвращаться в Москву на похороны, которые были, несомненно, государственным событием исключительнейшей важности. Любители церемониала, большевики, конечно же, должны были устроить некий величественный спектакль, провожая в последний путь своего «отца-основателя». Но главное — со всей остротой вставал вопрос о наследовании.

Троцкий послал в Кремль шифрованную телеграмму; ему почти сразу же ответили, что, поскольку похороны произойдут раньше, чем он сможет вернуться, ему следует просто продолжать свой путь. На самом деле он легко мог поспеть: похороны были отложены. Но важно, от кого исходила информация: от Сталина! Еще более важно то, что говорил об этом инциденте позднее, в 1929 году, сам Троцкий: «Каким бы невероятным это ни показалось, меня обманули даже в отношении даты похорон. Конспираторы правильно предположили, что я и не подумаю проверить их сообщение». И это — после года нарастающего, разрушительного напряжения.

Ко всему равнодушный, сжигаемый лихорадкой, Троцкий оставался на тихих солнечных берегах Кавказа до самой весны.

В мае, вскоре после его возвращения в Москву, впервые всплыл вопрос о ленинском завещании. Теперь оно было для Троцкого его последней верительной грамотой. В нем, хотя и уклончиво, не впрямую, неоднозначно, все же предлагалась мера, которая в силу ленинского авторитета могла оказаться сокрушительной: устранение Сталина.

Завещание было зачитано Каменевым перед Центральным Комитетом на тринадцатом партийном съезде (в конце мая 1924 года). Эффект был ошеломляющий. Сталин, сидевший в президиуме, выглядел сгорбленным и подавленным; он явно хотел казаться безучастным, но лицо его ясно обнаруживало, что игра идет ва-банк.

Зиновьев и Каменев превзошли самих себя, защищая Сталина. Используя весь свой престиж и способности, они доказывали — преследуя, разумеется, свои скрытые цели, — что Сталин со времени смерти Ленина «исправился».

Завещание было сведено на нет.

Положение Троцкого было весьма затруднительным: он был той стороной, которая выигрывала в случае поражения Сталина. Ему не удалось найти нужной линии поведения; он отмалчивался; все, на что он оказался способен, — жестами и мимикой дать понять, что он, Троцкий, выше этого жалкого спектакля; к концу заседания он, казалось, сжался в комок от отвращения. В итоге, без единого слова протеста с его стороны, было принято решение — игнорировать завещание! Это означало, что оно вообще не будет опубликовано; такое пренебрежение ясно выраженной волей партийного божества в других обстоятельствах могло бы показаться непостижимым.