Читаем Троцкий полностью

Если искать общий признак, характеризующий динамичность как ораторской, так и писательской манеры Троцкого, то таким признаком скорее всего является его склонность к эффектным противопоставлениям наряду со склонностью к диалектическим расщеплениям и воссоединениям понятий. Присущее Троцкому специфическое сочетание театральности, рассудочности и холодной страсти оказалось как нельзя более приспособленным именно для такого рода драматических противопоставлений, которые он в выступлениях блистательно осуществлял, комбинируя марксистскую лиричность с площадной бранью. Излюбленным его приемом было переплетение марксистского детерминизма — идеи неотвратимого движения к заранее предопределенному апогею — с издевательскими выпадами в адрес всевозможных подлецов, пигмеев и тупиц, путающихся в ногах этого величественного шествия.

Его внешний облик был теперь подстать этому ораторскому стилю. Один из знакомых так описывает его: «Высокий, худощавый, молодой, с длинными волосами и — в желтых ботинках. Эти желтые ботинки тем более привлекали мое внимание, что в то время никто из нас таких не носил. Он был похож на свою сестру (жену Каменева) с той разницей, что у нее глаза были серые, а у него скорее светло-серые. У обоих было что-то одинаково хищное в выражении лица. В нем эта хищность еще более бросалась в глаза благодаря его особенному рту — большому, кривому, вот-вот готовому укусить. Жуткий рот!»

Ораторской виртуозности молодого Троцкого и суждено было проложить ему путь к славе. Многие из революционеров умели неплохо писать. Некоторые умели выступать. Мало кто говорил хорошо. И лишь очень немногие — блестяще. Ораторское дарование Троцкого взорвалось в этой среде подобно бомбе. Те идеи, которые он так стремительно усваивал в свои двадцать-двадцать два года, теперь внезапно сплавились с его столь же стремительно развернувшимся ораторским талантом; этот синтез превратил его в первоклассного актера на тех подмостках, где суждено было разыграться судьбам русского революционного движения.

Ленин проявил к нему исключительную благосклонность. Оказалось, что и его приглашение было частью задуманного Лениным плана создания организации: для этого Ленин нуждался в талантливых новобранцах. Он тут же предложил Троцкому переделать свое первое выступление в статью для марксистского теоретического органа «Рассвет»; по сравнению с этим серьезным журналом «Искра», почти невразумительная за пределами узкого круга посвященных, казалась чуть ли не бульварным листком.

Троцкий не чувствовал себя готовым к этому; он ограничился более короткой статьей для популярной «Искры»; Ленин, в свою очередь, ограничился довольно снисходительной правкой статьи, после чего направил Троцкого в обычное для таких случаев турне по западноевропейским столицам, куда по каплям просачивались русские изгнанники.

Путешествие в Париж перевернуло его личные планы. Первая встретившаяся на его пути девушка — Наталья Седова, своего рода опекунша всех заезжих лекторов, — немедленно влюбилась в него.

Наталья была типичной представительницей «кающегося дворянства». Еще в Московском университете она втянулась в нелегальное распространение запрещенной литературы; затем она отправилась продолжать учебу в Женеве. Подобно многим другим девушкам ее возраста, она была «бунтарем из благополучных»; идеалистические мотивы увлекли ее в нараставшее революционное движение, где она с радостью посвятила себя той будничной деятельности, которая составляла основную обязанность бесталанной и на все готовой революционной молодежи.

Троцкому было тогда двадцать три; как писала потом Наталья в дневнике, который она вела многие годы, «его энергия, живость ума и работоспособность» выделяли его из всех прочих.

И в Париже первое выступление Троцкого прошло удачно: «Аудитория осталась весьма довольна, молодой искровец превзошел все ожидания».

По окончании лекции пара юных марксистов отправилась осматривать Париж. Эта вылазка вполне могла сойти за тривиальнейшую идиллию влюбленных — каковой она и была, — но идиллию весьма поучительную. Наталья неутомимо рекламировала достопамятные исторические места Парижа, равно как и прочие его прелести — красоту, культуру, — тогда как Троцкий защищался стандартными фразами всякого провинциала. «Париж похож на Одессу, — твердил он, — только Одесса лучше».

Кончилось тем, что они обосновались в квартире на рю Гассенди, в оживленном районе, к которому тянулась «наша эмиграция». Наталья получала двадцать рублей (около пятидесяти франков) в месяц от родителей; Троцкий зарабатывал столько же пером. «Наш бюджет был весьма скромен, зато у нас были Париж, дружба товарищей по эмиграции, неослабный интерес к России и великие идеалы, ради которых мы жили…»

Более поздние комментарии самого Троцкого отличаются той суховатостью, которая была у него припасена для такого рода признаний: «Я был несравненно более увлечен знакомством с Парижем, чем с Лондоном, благодаря присутствию и влиянию Н. И. Седовой».