Даже когда речь идет о нехватке обмундирования, плохом питании красноармейцев, Троцкий видит одну главную причину – классовую. Докладывая в ЦК о «разутости, полуголоде» бойцов на Украине, Троцкий пишет: «Сытый кулак, спрятав винтовку, с презрением глядит на красноармейца, босого и голодного; последний чувствует себя неуверенно и обиженно. По спине украинского кулачества нужно пройти горячим утюгом, – тогда создастся обстановка для работы»{496}. Позиция Троцкого предельно ясна. «Революционным утюгом» он готов действовать без устали.

Такое было жестокое время. Жестоки были те, кто пытался задушить революцию, жестокими были ее защитники; а в этом случае, как мудро заметил Бердяев, «истина перестает уже интересовать» обе стороны. Но жестокость была как бы запрограммирована установкой большевиков на неуклонное проведение диктатуры пролетариата. Ведь сам Ленин признавал, что «диктатура – слово жестокое, тяжелое, кровавое, мучительное, и этих слов на ветер не бросают»{497}. Вождь русской революции считал естественным, прежде всего, силовое выражение диктатуры. Для него расстрел был лишь одним из методов решения острых социальных и политических проблем. Например, он мог написать, что надо «более строго преследовать и карать расстрелом (курсив мой. – Д. В.) за ложные доносы»{498}. Расстрел – за донос! Правда, только за «ложный». Лидер большевиков был главным якобинцем в русской революции. Это заметили давно. Максим Горький 10 (23) ноября 1917 года написал о Ленине: «…человек талантливый, он обладает всеми свойствами ”вождя“, а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс»{499}. Дело, в конце концов, не в Ленине или Троцком. Доктрина, основанная на примате диктатуры пролетариата и классовой борьбы, если она взята как политическая программа, соответствующих вождей найдет. Хотя они, эти вожди, и пытались эту диктатуру ограничить рамками так называемой революционной законности.

Поэтому, показав, что Троцкий был решительным сторонником военных репрессий на фронте, нельзя представлять это как абсолютно личное беззаконие, по крайней мере формально. Троцкий обычно действовал в рамках большевистской военной политики, «с одобрения ЦК» и при помощи революционных трибуналов. Для подтверждения этой мысли стоит привести письмо Троцкого Реввоенсовету 2-й армии.

«Уважаемые товарищи, из беседы с начальником и комиссаром 28-й дивизии я установил, что во 2-й армии имели место случаи расстрелов без суда. Я ни на минуту не сомневаюсь, что лица, подвергнувшиеся такой каре, вполне ее заслуживали. Ручательством этого является состав Реввоенсовета. Тем не менее порядок расстрела без суда совершенно недопустим (курсив мой. – Д. В.).

Разумеется, в боевой обстановке, под огнем, командиры, комиссары и даже рядовые красноармейцы могут оказаться вынужденными убить на месте изменника, предателя или провокатора, который пытается внести смуту в наши ряды. Но за вычетом этого исключительного положения, во всех тех случаях, когда дело идет о карте, расстрелы без суда, без постановления трибунала, никоим образом не могут быть допущены…

Предлагаю Реввоенсовету 2-й армии озаботиться организацией трибунала достаточно компетентного и энергичного с выездными секциями и в то же время решительно прекратить во всех дивизиях расстрелы без судебных приговоров.

6 мая 1919 г.

Предреввоенсовета Л. Троцкий»{500}.

Документ этот появился лишь в 1919 году, когда самосуды командиров во многих частях стали не редкостью. Более того – считались обычными. В том же году, через два с небольшим месяца, Троцкий издал приказ № 126:

«Товарищи красноармейцы, командиры, комиссары! Пусть ваш справедливый гнев направляется только против неприятеля с оружием в руках. Щадите пленных, даже если это заведомые негодяи. Среди пленных и перебежчиков будет немало таких, которые по темноте или из-под палки вступили в деникинскую армию.

Приказываю: пленных ни в каком случае не расстреливать, а направлять в тыл по указанию ближайшего командования. О всех случаях его нарушения доносить по команде для немедленной высылки Революционного военного трибунала на место совершенного преступления»{501}.

Создается впечатление, что этими документами Троцкий пытался как-то втиснуть в рамки военного закона вышедшую далеко из нравственных и правовых берегов жестокость и самоуправство. То был кровавый пир революции.

Грядущий «социализм» с самого начала будет отмечен не только печатью русского исторического наследия, но – особенно – варварства Гражданской войны.

Анатомия войны