Читаем Троя против всех полностью

Троя против всех

Да и Луанда, уже неплохо изученная, представала в новом ракурсе – с холмов Алваладе и Мирамара; со смотровых площадок, откуда открывается вид на ночной Маржинал или на крепость Сао-Мигел; с маяка в окрестностях Футунгу-де-Белаш, где раньше располагалась правительственная резиденция. Парадная роскошь Ильи, Прайу-ду-Бишпу и того отрезка Маржинала, где старомодный фасад Национального банка источает ностальгию по эпохе макут и сентавов[234]. Эта Луанда была отретуширована моим желанием показать ее с лучшей стороны, и теперь я вместе с Вероникой удивлялся простым вещам, которые давно уже принимал как данность: тому, как нас все время чем-то угощают, веселят, добродушно подкалывают; тому, сколько в африканцах добросердечия и душевной щедрости и как все это сочетается с жесткими реалиями города, где все время надо держать ухо востро, а руку – на бумажнике. Легко переняв слащавый стиль экскурсоводов, я комментировал прогулку по городу красивыми обобщениями, причем так уверенно, что она ни разу не догадалась: все это пришло мне в голову только сейчас. Луанда, говорил я, – это город, который все время находится на взводе и одновременно – в состоянии меланхолии; лихачество и трикстерство сочетаются в душе города с внутренней подавленностью, веселье – с посттравматическим синдромом, безверие – с суеверностью, жульнический задор – с растерянностью и отчаянием, кизомба – с фаду, семба – с кудуро. И во всем этом – такая необузданная творческая энергия, что даже я, приехав сюда, стал на старости лет баловаться творчеством. Удивительно.

Удивляло и то, насколько африканские реалии успели стать для меня привычными, почти своими. Бело-синие маршрутки кандонгейру с наклейками на заднем стекле. Шум тропического ливня вперемешку с храпом генераторов и криками уличных торговок, наспех пакующих свой товар и волокущих его в убежище – под навес, в подъезд многоэтажного здания. Или, например, езда с шофером на длинные расстояния по двухполосному шоссе, с обгонами по встречной полосе. В Африке принято подъезжать вплотную, сигналить фарами, а затем обгонять по встречной – это норма, так делают все. Таксист с дредами, крутой парень, ас, всем садится на хвост и чуть не врезается в машину, у которой не работает стоп-сигнал, когда та резко тормозит. Он еле успевает затормозить, останавливается в трех миллиметрах. Я хочу обматерить его, но вместо этого хвалю: «Bem feito»[235]. На что он, не меняя звероватого выражения лица, отвечает: «Foi Deus quem me ajudou»[236]. «Uabinga Nzambi, kasuke muxima»[237], – говорю я на старательном кимбунду. И тогда на зверском лице шофера проступает подобие улыбки. Он кивает, как будто в такт своим мыслям, и включает радио. Валдемар Баштуш поет «Muxima». Музыка овевает нас приятной прохладой, выполняя функцию неисправного кондиционера. Баштуша поочередно сменяют Карлуш Бурити, Элиаш Диа Кумуэзо, Руй Мингаш, Паулу Флореш. Я с гордостью отмечаю, что могу опознать почти всех исполнителей. Не хардкором единым. В Анголе тебя везде и всегда окружает красивая музыка. Она – неустаревающий символ обретенной полвека назад независимости. В колониальные времена выбор был невелик: на одной радиостанции – программа католической церкви, на другой – фаду. Теперь на луандских радиоволнах можно найти музыку на любой вкус – от сембы до кудуро, от хардкора до фриджаза. И фаду, конечно, тоже. Фадинью.

– Это еще что за романсы?

– Это фаду. Традиционная португальская музыка.

– Фару?

– Фаду. От слова «фатум». Как и мое имя, кстати. Вадим – русифицированное «фатум».

– Кто тебе такое сказал?

– Я сам догадался.

– Ладно, ладно, мистер Фату, – засмеялась Вероника. – Отныне буду тебя так звать.

– Да не «фату», а «фаду». «Фату» – это костюм. Легко запомнить: «фатовской костюм». Знаешь русское слово «фат»?

– Fat?

– Нет.

– «Hey Mr. Fado, you’re too fat for your fato!» По-моему, это гениальная строчка, тебе обязательно надо вставить ее в твою следующую песню.

– Непременно.