По ту сторону дрожек, за спиной Ханны, поднялся раненный из арбалета войникс. Будущий отец метнул копьё; в этот бросок он вложил все силы, оставшиеся в измученном теле. Враг покачнулся и, вырвав оружие из груди, переломил древко. Женщина пустила ещё два болта. Один со свистом улетел во мглу между деревьями, другой попал в цель. Харман соскочил с повозки, чтобы вонзить последнее копьё в последнего войникса. Тварь покачнулась и отступила ещё на шаг.

Мужчина выдернул оружие из груди противника — и с мощью подлинного безумца тут же всадил обратно, провернул зазубренный наконечник, вытащил его наружу и воткнул снова.

Чудовище рухнуло на спину, лязгнув о корни векового вяза.

Девяностодевятилетний охотник встал над поверженной тварью, не обращая внимания на судорожно дёргающиеся металлические руки с пальцами-бритвами, занёс над головой копьё, облитое молочно-голубым раствором, вонзил во врага, повернул, вытащил, поднял, загнал ещё глубже в корпус, вырвал, вогнал туда, где у человека находился бы пах, сделал несколько оборотов, чтобы как можно сильнее покалечить мягкие внутренние части, дёрнул на себя наконечник вместе с изрядным куском панциря, ещё раз пронзил противника — заострённая бронза прошла насквозь, до корней и почвы, — вызволил оружие, замахнулся, нанёс удар, нацелился снова…

— Харман. — Молодой человек положил ему руку на плечо. — Он умер. Он уже умер.

Мужчина заозирался вокруг. Он почти не узнавал Петира и никак не мог набрать в лёгкие достаточно воздуха. Уши болели от адского шума, который, как оказалось, доносился из его же собственного горла.

Между тем вокруг потемнело, как в заднице. Кольца скрылись за тучами, так что внизу, при корнях деревьев, наступил настоящий хренов сумрак, мать его за ногу. Полсотни тварей могли преспокойно таиться в непроглядной тьме, дожидаясь своего часа.

Ханна зажгла дорожный фонарь. Ореол огня не выхватил из темноты новых войниксов. Да и «старые знакомые» уже перестали дёргаться. Древний грек по-прежнему лежал на земле, придавленный поверженным врагом. Ни тот, ни другой не шевелились.

— Одиссей! — Молодая женщина прыгнула с дрожек, размахивая фонарём, и отшвырнула труп войникса непочтительным ударом ноги.

Петир подбежал к ней, преклонил колено рядом с павшим товарищем. Супруг Ады как умел поковылял к ним, опираясь на копьё. Глубокие ссадины на спине и ногах ещё только начали заявлять о себе.

— О нет, — промолвила Ханна, стоя на коленях и дрожащей рукой держа фонарь над лицом Одиссея. — О нет, — повторила она.

Доспех Никого был сорван, ремни рассечены бритвами. Широкую грудь бородача изрезала паутина зияющих ран. Один лихой удар отхватил часть левого уха и даже кусочек скальпа.

Но Хармана заставило ахнуть от ужаса вовсе не это.

Войниксы столь яростно пытались вынудить Одиссея расстаться с клинком Цирцеи (у них ничего не вышло: меч по-прежнему гудел у него в ладони), что искромсали правую руку в клочья, после чего, рассвирепев, совсем оторвали от тела. Блики от фонаря сверкали на кровавом месиве, сквозь которое отчётливо белела кость.

— Боже мой, — прошептал девяностодевятилетний.

За все восемь месяцев после Падения он ещё не видел человека, что ухитрился бы выжить с такими ранами.

Ханна стукнула по земле свободным кулаком: её другая ладонь была прижата к окровавленной груди бородача.

— Сердца не слышно, — произнесла она почти спокойно. И только дико сверкнувшие во тьме глаза выдали её истинное состояние. — Сердца совсем не слышно.

— Положим его на дрожки… — начал Харман.

Мужчина и сам уже слабел: возбуждение битвы схлынуло, к горлу подкатила знакомая тошнота. К тому же иссечённые ноги подкашивались, а изрезанная спина нещадно кровоточила.

— К чёрту дрожки, — вмешался Петир.

Молодой человек повернул рукоять меча, и вибрация прекратилась, клинок опять сделался видимым. Оружие Цирцеи, а также винтовку с двумя обоймами юноша вручил девяностодевятилетнему спутнику. Затем опустился на колено, взвалил на спину не то погибшего, не то потерявшего сознание Одиссея и встал.

— Ханна, пойдёшь впереди с фонарём. Только перезаряди арбалет. Харман, ты прикрываешь с тыла.

Качаясь, Петир побрёл к лугу с окровавленным телом на плечах. По жестокой иронии судьбы, молодой человек более всего напоминал сейчас самого Одиссея, когда тот гордо возвращался с охоты с убитым оленем.

Муж Ады растерянно кивнул, отбросил копьё, приладил на поясе чудесный меч и с винтовкой наперевес тронулся вслед за своими спутниками — прочь из тёмного леса.

24

Едва очутившись на месте, Даэман пожалел о своей поспешности. Надо было дождаться, пока здесь не рассветёт или пока не вернётся Харман… Или взять иного попутчика.