— Погоди, — вскидываюсь я. — На Марсе нет голубого неба, океанов, деревьев, атмосферы для дыхания. В семьдесят шестом в новостях показывали приземление «Викинга-1». А десятки лет спустя, когда этот компактный жук «Соджорнер» застрял между скалами… Я же смотрел телевизор. Никаких морей. Ни единого деревца. Безвоздушное пространство.

— Да, они терраформировали планету. Причём относительно недавно.

— Кто терраформировал? — Голос начинает дрожать от бессильной ярости.

— Боги, — отвечает робот, но я улавливаю мизерную долю сомнения в его ровном, невозмутимом тоне.

Снова смотрю на часы. Пятнадцать тридцать восемь. Подношу дисплей к тёмным камерам, окулярам, глазам собеседника.

— Так чего именно ждать через пятнадцать минут? Не говори, что вы с Орфу не знаете.

— Не знаем.

Зажимаю в кулаке медальон.

— Ладно, погляжу, как они там.

— Возьми меня с собой, — просит Манмут. — Это же я запустил отсчёт. И должен присутствовать, когда Прибор сработает.

— Хочешь отключить его?

— Нет. Поручение есть поручение. Просто таймер может и не подействовать. Тогда придётся самому…

— Ответь мне, пожалуйста. Речь идёт… мы, конечно, утрируем… о местном конце света?

Манмут медлит с ответом. Этого я и боялся.

Окидываю взглядом громоздкий железный панцирь за спиной моравека:

— Останься лучше со своим другом. Бедняга в такой форме, что и не заметит, как мир полетит в тартарары, если ему не сообщить.

— Для учёного-схолиаста ты довольно остёр на язык. Так заявляет Орфу, — отзывается машина. — Однако я по-прежнему настаиваю на том, чтобы отправиться вместе.

— Ты тратишь треклятое время на болтовню, это раз. — Я загибаю палец. — Шлем у нас один, а боги не дураки — засекут и невидимку, если тот примется бродить в компании робота, это два. А в-третьих… до скорого.

Накидываю капюшон и улетучиваюсь.

Вот я и в Великом Зале.

Похоже, Олимпийцы все в сборе, за исключением Афины и Аполлона. Божественная парочка наверняка плавает в баках с клубками голубых червей в глазницах и под мышками. За те несколько мгновений, пока незваного гостя не учуяли, успеваю рассмотреть, что бессмертные разодеты в доспехи и вооружены до зубов. Бескрайнее пространство залито сиянием: повсюду сверкает золотая броня, блестящие копья, высокие шлемы с гребнями из перьев и начищенные, точно зерцала, нечеловечески громадные щиты. Вижу, как Громовержец отдаёт приказы, стоя рядом со своей колесницей. Вижу Посейдона в тёмных латах. Гермеса с Гефестом. Ареса, в руках у которого знаменитый серебряный лук Аполлона. Геру в ослепительной раззолочённой бронзе. И Афродиту, что тычет в меня пальцем…

Черррт!

— ЗАМРИ, СХОЛИАСТ ХОКЕНБЕРРИ!!! — ревёт владыка Зевс, глядя в упор через весь Зал.

И это не просто дружеский совет. В тот же миг каждый мой мускул, каждая связка и сухожилие, каждая клеточка коченеет на месте. Биение сердца обрывается. Рука цепенеет, не сдвинувшись к медальону ни на дюйм. Броуновское движение в теле полностью прекращается, и схолиаст Хокенберри обращается в статую.

— Заберите у него Шлем Смерти, квит-устройство и всё прочее, — командует Кронид.

Гефест с Аресом услужливо кидаются вперёд и раздевают меня догола перед глазами божественной толпы. Капюшон тут же швыряют хмурому Аиду; в чёрных хитиновых доспехах с невиданным рисунком тот удивительно смахивает на кошмарного рассерженного жука. Зевс выступает вперёд, подбирает с пола упавший медальон, свирепо глядит на него, как будто желает раздавить в гигантском кулаке. Мне не оставляют ровным счётом ничего — ни наручного хронометра, ни даже трусов.

— Отомри, — изрекает Молниелюбец.

Я хватаюсь за грудь и, задыхаясь, валюсь на мраморный пол. Сердце, начавшее биться, пронзает безумная боль: уверен, это инфаркт. Всё, на что я способен, — не обмочиться прямо сейчас, перед ними.

Зевс поворачивается ко мне спиной:

— Убрать его.

Восьмифутовый бог войны поднимает кратковечного нарушителя спокойствия за волосы и оттаскивает прочь.

55

Экваториальное Кольцо

— Помыслил, Сам, — зашипели по-Калибаньи тени лазарета, — научит вашу парочку покорству! Какой же Бог не делает, что хочет? Вот так и Он.

— Откуда, чтоб ему, этот голос? — сердито рявкнул Харман.

Зал окутывала плотная тьма, в которой мягко мерцали только пустеющие по одному резервуары.

Даэман обыскал пространство между обеденным столом чудовища и входной мембраной, однако ничего не нашёл.

— Наверно, вентиляция, — пожал он плечами. — Или какой-нибудь не замеченный нами вход. Если эта тварь выйдет на свет, я убью её.

— Выстрелишь — может быть, убьёшь — вряд ли, — отозвался призрачный Просперо, стоя у панели управления баками. — Он прирождённый дьявол, и напрасно прошли мои труды и мягкость обращенья. Напрасно всё! С годами становился он лишь ещё уродливей и злей.[28]