– Прошу прощения, господин председатель, но вы ждали от нас искренности... И если я завел подобный разговор, то лишь потому, что считаю: быть честным только ради честности недостаточно... Убежден, что вопрос о нашей интеграции скорее второстепенен. Жена Цезаря должна быть выше подозрений, господин председатель!

– Вы предлагаете мне, сенатор, – скептически хмыкнул Тривейн, – вступить в какую-либо политическую партию?

– Я ничего вам не предлагаю. Я просто высказываю свои сомнения, как того и требуют мои обязанности!

Джон Моррис, сенатор от Иллинойса, нарушил молчание. Это был самый молодой из присутствующих, блестящий тридцатипятилетний адвокат, которого прозвали Подростком. Моррис был черным, негром, который весьма успешно делал карьеру в системе.

– Господин председатель...

– Прошу вас, сенатор!

– Вы, мистер Нэпп, – сказал Моррис, – не поделились с нами вашими сомнениями, а просто выдвинули обвинение. Вы также обвинили значительную часть избирателей в том, что они могут нас обмануть. Правда, сделали это весьма искусно, говоря о них как об избирателях второго сорта. И вот что я хочу вам сказать, мистер Нэпп. Мне понятны ваши ухищрения, я даже готов признать их обоснованность, но только в иной обстановке. Здесь им не место.

Пока говорил Моррис, сенатор от Нью-Мехико, всеобщий любимец, наклонившись вперед, внимательно слушал.

– Сенатор, – произнес он, как только Моррис замолчал, – лишь мы с вами понимаем, что такое избиратели «второго сорта». Мне кажется, вопрос сенатора весьма важен для обсуждения. У всех у нас есть только одна гарантия: сама сущность нашей системы. Но раз уж вопрос поставлен, то наш кандидат должен на него ответить. Господин заместитель министра, можем ли мы быть уверены в том, что вы не измените своих воззрений под влиянием, как здесь уже было сказано, какого-нибудь более сильного течения? Являются ли ваши суждения столь же независимыми, как ваша политика?

– Да, сэр.

– Я так и думал. Больше вопросов нет.

– Сенатор...

– Да, мистер Тривейн?

– А ваши?

– Простите?

– Я имею в виду ваши личные воззрения, сенатор. Как, собственно, и всех находящихся здесь сенаторов. Можно ли назвать их независимыми?

Ответом послужил хор гневных голосов, одновременно загудевших в микрофоны. Армбрастер откровенно расхохотался, сенатор Уикс от Восточного побережья Мэриленда прикрыл улыбку носовым платком, вовремя вытащенным из кармана его великолепно пошитого блейзера, а Джиллет схватился за молоток.

Но ничего необычного не случилось, и, как только порядок был восстановлен, Нортон коснулся рукава Нэппа, сидевшего с ним рядом. Это был сигнал. Нэпп взглянул на соседа, и тот покачал головой. Они не произнесли ни слова, но прекрасно поняли друг друга.

Нэпп достал из-под лежащего перед ним блокнота папку и незаметно вложил ее в свой портфель. На папке было написано только имя: «Марио де Спаданте»...

Глава 8

В пятнадцать минут пятого объявили перерыв. Каждому участнику слушаний было дано ровно сорок пять минут, чтобы позвонить домой, продумать еще раз расписание на вечер, поговорить с помощниками и отпустить по домам тех сотрудников, которые уже не нужны.

И когда ровно в пять все снова собрались в зале, Джиллет, учитывая ту напряженную атмосферу, которая образовалась в сенате после неожиданного и весьма опасного по своим последствиям вопроса Тривейна, повел обсуждение таким образом, что жесткие и нелицеприятные вопросы кандидату носили уже конкретный характер.

Но Эндрю был к ним готов: его ответы были быстрыми, четкими и полными. Своей осведомленностью он поразил даже Уолтера Мэдисона, давно уже, казалось бы, потерявшего способность удивляться поведению своего в высшей степени непредсказуемого клиента. Тривейн, не глядя ни в какие записи, продолжал сыпать фактами, давая блестящие объяснения – как по форме, так и по содержанию. Он говорил с такой легкостью и уверенностью, что те, кто был настроен против него, растерялись. Объяснение по поводу прежних экономических контактов было настолько исчерпывающим, что никто не задал больше ни одного вопроса. В конце концов, Джиллет объявил еще один перерыв, заметив, что, если дело пойдет таким же темпом и дальше, слушания могут закончиться к семи часам.

– Вы выиграли все заезды, Энди! – сказал Мэдисон, вставая с кресла.

– Ну что вы! Всерьез гонки еще и не начинались! Ведь это пока лишь второй акт нашего представления...

– И все же убедительно прошу вас, – сказал Мэдисон, – не уподобляйтесь Чарли Брауну, пожалуйста. Вы прекрасно работаете – думаю, мы уйдем отсюда к шести часам. По-моему, у всех сложилось впечатление, что перед ними какой-то компьютер, в который вложили человеческие мозги... И не надо больше ловить блох...

– Это вы им посоветуйте. Пусть они остановятся!

– Боже мой, Энди! – изумился Мэдисон. – Вы по-прежнему...

– Весьма впечатляющее зрелище! – раздался вдруг рядом чей-то голос. – Очень впечатляющее, молодой человек!

Старик Тэлли, бывший судья из Западной Вирджинии, незаметно подошел к ним и довольно бесцеремонно вмешался в беседу.